НОВОЕ ИСПЫТАНИЕ И ПРОРЫВ ИЗОЛЯЦИИ

Арест и публикация. Тюрьма и психбольница. "Поэзия и проза Ашхабадской тюрьмы". Фантастика. Журналистская деятельность. Крах.
(1981 - 1983)

28 мая 1981 года, придя с работы, я обнаружил в своей квартире следователя прокуратуры, понятых и одного гэбэшника, которые в присутствии жены и ребенка делали у меня обыск. Был предъявлен мне ордер на проведение обыска, цель обыска - поиск порнографической литературы. "Азбука секса" уже была в их руках. Следователь был настолько безграмотен, что он даже самого слова "секс" не знал, а говорил "сексис", так что ничего не нашел, хотя все мои сексуальные произведения лежали в моем архиве. Через несколько дней уже без меня обыск был произведен более грамотно самими гэбэшниками, но к тому времени жена уже наиболее опасные произведения попрятала у знакомых. Но тем ни менее, следователя ждал очень приятный сюрприз. Он обнаружил завалявшийся у меня обрез, который остался мне в наследство от моего отчима (он с ним ходил на охоту на горных куропаток, из засидок удобнее стрелять из обреза, чем из ружья), который я ни разу не использовал, а он даже не смог открыть. Но это позволило еще больше им подтвердить свои аргументы, которые были уж слишком жидки для заключения под арест. После обыска я был доставлен прокурору города, который и распорядился арестовать меня и предъявил обвинение в "изготовлении и распространении порнографии" и "незаконном хранении огнестрельного оружия".

Так в день своего сорока четырехлетия я из более или менее почтенного научного сотрудника и изобретателя превратился в тюремного узника, встретил свой день рождения в грязной и вонючей кэпэзухе в голодовке. Голодовку я объявил сразу, продержал ее пять дней, а затем снял по просьбе жены и матери.

По случаю моего ареста ГБ совместно с горкомовскими пропагандистами развернуло в городе мощную компанию. По предприятиям и даже в центральном зале Дома научно-технической пропаганды для пропагандистского актива города были проведены собрания, в которых эти органы сообщали о разоблачении в городе агента ЦРУ, у него, мол, изъяли передатчик и доллары, стены его квартиры были увешаны голыми бабами, а сам он вел диверсионно-идеологическую деятельность и прочую чушь.

Увы, события показали, что органы уже не обладали той мощью, что двадцать или пятьдесят лет назад. Они были уверены, что население отвернется от меня и моей семьи, а, возможно, рассчитывали и на то, что отвернутся от меня и близкие, как это уже однажды произошло. Но тут они жестоко просчитались. Моя жена Тая грудью встала на мою защиту, хотя сразу отмечу, что мои работы в сфере сексологии не вызывали ее восторга, для нее это было тоже "за гранью". И тем ни менее, она предприняла все в мою защиту, отстаивала и доводила до белого кипения гэбэшников ("мы чуть и вашу жену не запрятали в психушку" - сказал мне после сам начальник городского УГКБ) и горкомовскую секретаршу по идеологии, поехала в Москву для приглашения адвоката несмотря на то, что ее всячески пытались остановить, даже пытались отнять паспорт, мужественно сражалась в суде, когда я был объявлен сумасшедшим и не мог, якобы, присутствовать лично, постоянно посещала меня в тюрьме и дурдоме, ездила за полтысячи километров чуть ли не каждую неделю в вонючих поездах, в самую сумасшедшую летнюю жару и зимний холод нетопленных вагонов, писала мне поддерживающие письма (сейчас я их прочитываю как волнующий человеческий документ) и писала письма в инстанции и информировала различных лиц, которые могли бы повлиять на это дело - академиков, писателей и т.п., снабжала меня продуктами, таскаясь с неподъемными сумками, боролась, поддерживала и любила меня, хотя для самой это время, особенно начало, было время страшного шока. Не оправдались надежды гэбэшников на моральную изоляцию, на работе к жене проявляли большое участие, и даже школа, вот уж казалось место, где власть этих сил безгранична - даже в школе учителя демонстративно оказывали особое внимание моей приемной дочери Инне, не было даже попытки какой-то моральной изоляции ребенка. Можно сказать, что в сфере морально-общественной ГБ потерпело сокрушительное поражение. Не удалось им создать вокруг меня и семьи атмосферы общественного остракизма и осуждения.

Для меня самого это был, конечно, сильнейший шок. Все-таки, я никогда не боролся "против", все, что я делал, пытался влиять - это было "за", за новую страну, за новую науку, за новую технику. И я надеялся, что хоть внутренне, втайне органы и власти понимали нужность моей деятельности для страны, пусть и отказывали в поддержке. И это грубая попытка нравственно и морально меня уничтожить, причинить мне боль и страдания - мне казалось это ужасным и омерзительным. "Вот чем "Родина" отплачивает за все, что я пытаюсь делать для ее блага, хотя бы в области изобретательства". Я даже не понимал, какой во всем этом есть смысл для самих органов и власти. Не понимали и другие. Мой следователь приходил и приносил список вопросов, которые ему писали гэбэшники (сами они на меня выходить не рисковали) и говорил мне прямо, что он вообще не понимает, за что меня арестовали.

Пять дней я провел в одиночке и голодовке и затем еще почти пятнадцать в общей камере на голых нарах, не имея с собой ничего, кроме одежды. Эти первые дни были ужасны, полны отчаяния и душевной муки, начинались уже галлюцинации. И так как не было ничего, даже карандаша, то я попытался, чтобы не сойти с ума, использовать то, что есть, свой голос и музыку. Голоса у меня никогда не было. А с музыкой было сложнее. Еще в годы московского одиночества я пытался "распевать" любимые свои произведения Заболоцкого (интересно, что популярный сейчас романс на стихи Заболоцкого "Оцелована, околдована" был мною "распет" еще в семидесятом году и по удивительно близким мелодическим ходам), Пастернака, Эренбурга, Ахматовой, даже "Слова о полку Игореве". Потом многие собственные стихи я "положил на голос". Но, конечно, все это было ближе к мелодекламации, чем к пению в строгом смысле. Но тут я вдруг начал пытаться петь и "ставить" сам себе голос. Я обнаружил в камере такое место против решки над входом, где голос резонировал особенно сильно и начал сам "распевать" его, пытаясь и ища в себе - груди, голове собственные резонансы. Сейчас мне это кажется даже невероятным, но у меня действительно прорезался довольно мощный и "поставленный" бас, которым я мог спеть сложные басовые арии, которые сохранились у меня в памяти и достигать даже служебных помещений охраны, и который привел в полное изумлению мою жену. Между прочим, вот хороший сюжет повести или романа о певце. Впоследствии, когда ситуация более или менее стабилизировалась, я более или менее освоился, я перестал петь и голос вновь пропал.

Через некоторое время меня перевезли в ашхабадскую тюрьму, сначала в общую камеру, а затем в "дурхату" - психиатрическую наблюдательную камеру. Видимо, ГБ поняло, что из открытого суда ничего не выйдет, стали поступать письма в мою защиту, жена вырвалась в Москву и договорилась с независимым адвокатом, нужно было спасать состряпанное дело, и психиатрическая раскрутка представилась им, видимо, наиболее безопасным выходом.

К еще большему конфузу ГБ, в майском и июньском номерах "ИРа" вышла моя повесть "Диофантов кинжал". Это редчайший, а может и единственный, случай, когда человек находился в тюрьме по политическим или идеологическим мотивам, а его произведения печатаются в центральных массовых изданиях. Столько лет я шел к этому моменту - возможности выйти к массовому читателю и... добился ее, оказавшись в тюрьме.

Пять месяцев ашхабадской тюрьме в самое жаркое время туркменского лета, когда в тюремной камере, где пятнадцать человек, воздух пропитан влагой от параши и дымом от непрерывного курения и от сжигаемых "дров" (трусы, брюки, бумажно-полиэтиленовые факела и пр.) при кипячении чая, а температура уже за шестьдесят, кожа не выдерживает и начинает буквально гнить, где пятнадцать человек, из которых часть настоящих психических больных, иногда и буйных, часть - "косит" под больного, а такие могут быть еще опасней, часть сидит по наркоманке и страдает от жуткой ломки, а некоторые вполне нормальны, но их тоже решили прокатить через психушку либо потому, что хотят избавить от тюрьмы ("номенклатурные дети"), либо, наоборот, потому, что посадить хочется, а не за что (жалобщики, искатели правды и диссиденты) - и все это под замком без какого-либо присмотра. А в камере ложки, затачиваемые на пику, в камере мощный прут, который выломали от стола и которым раздвигали даже жалюзи на окнах из бронебойного листа, в камере наркотики, которые достать в тюрьме куда проще, чем на воле. Ситуация сложнейшая и опаснейшая и мне неоднократно приходилось собирать всю свою волю, хитрость и разум, чтобы выйти из весьма непростых и опасных ситуаций, тем более, что администрация явно натравливала на меня некоторых зэков.

Оправившись от первого шока, я понял, что надо пройти достойно и это испытание, что надо "прожить" и это вместе с теми несколькими миллионами людей, которые сидят в этой "системе".

Вы говорите - отбыть.
Врете, псы, прожить!
Жизнь свою - я - не отбываю.

И тут снова пришла поэзия и вновь спасла меня от отчаяния. В камере мы вдвоем с одним убийцей из Кум-Дага, самодеятельным художником, создали "Мемориальную камеру-музей Владимира Юровицкого из Небит-Дага и Мишани из Кум-Дага". Одну половину он начал расписывать голыми бабами, другую половину я взял на себя и "расписывал" ее эпиграммами на тюремное начальство и на саму тюремную систему. Когда мы выходили из камеры на прогулку, минты забегали в камеру и смотрели, на кого еще сочинена эпиграмма. Вот один из образцов:

Начальнику тюрьму Дубкову
Из дураков - дурак,
Из дубаков - дубак,
Хотел сказать еще вам что-то...
Увы, он весь на этом фото.

Или

Гляжу я на тебя, и грудь восторг спирает,
И горд с тобою вместе я, что вышел ты из тьмы,
Сын пастуха, овечий что навоз в степи сбирает,
Поднялся до помощника начальника тюрьмы.

В камере я писал и лирические стихи, а также именно в камере были написаны рассказ "Знак дьявола" - ужасная антиутопия и призыв к сокращению вооружений - и повесть "Три серебряных колечка", в которой проводилась идея тех мер, с помощью которых можно хотя бы в некоторой степени вновь взять обществу под контроль время вступления в сексуальную жизнь девочек и девушек, ибо такой контроль всегда и во всех цивилизациях осуществлялся (хотя бы даже через те же брачные простыни), ибо это очень важно для физического и возможно генетического здоровья человеческой популяции. Если не ошибаюсь, в тюрьме же был написан и остро сексуальный рассказ "Одна ночь полета", посвященный космическому моносексу, рассказ "Старый сексуальный автомат", посвященный космическому квазигетеросексу и фантастический и остросатирический рассказ "Великий Минт и двухсеки", в котором дается ядовитая и злобная критика всей советской пенитенциарной системы и также в эзоповой форме затрагиваются проблемы гомосекса - тема в тюрьме страшно взрывоопасная.

Через эти рассказы (конечно, не сексуальные, за них я мог бы крупно погореть и уж точно схватить "спец") я пытался доказать врачам (комик) что я "здоровый" (будто они сомневались). В конце концов я был признан "дураком" и на психиатрической комиссии, и в нарсуде, на котором героически сражалась за меня Тая (в суде прокурор как схватился за "Азбуку секса", приложенную в качестве вещдока, так до конца процесса и головы не поднял, а судья все пыталась выведать у моей супруги всякого рода "интимности", а когда Тая резко поставила ее на место, то так разошлась, что начала прямо в суде вопить, что и саму ее засадит в дурдом. Этим ей нередко угрожали и гэбэшники), и в кассационном суде, и был я приговорен к принудительному лечению в больнице "общего типа" - больше всего, не скрою, я боялся "спеца" (это самое жуткое, что создала советская карательная система), так что спасибо гэбэшникам, что хоть не пошли на "уничтожение". Впрочем, тут есть свой нюанс, психиатрическая комиссия дала мне диагноз отнюдь не шизофрению (все-таки не решились), а всего лишь психопатию, которая, по закону, не освобождает от уголовной ответственности, но в моем случае было "рекомендовано" освободить от уголовной ответственности и направить на "лечение". Даже и этим "врачам", видимо, было несколько неудобно утверждать, что под влиянием болезни "пациент" десять лет хранил ржавый обрез, написал за это время, в состоянии сумасшествия, трактат "Азбука секса", и одновременно в это же время сделал несколько изобретений, которые были официально подтверждены госорганами, а также опубликовал повесть в весьма почтенном журнале. Тем более, что находясь в камере я продолжал получать письма из ВНИИГПЭ и Госкомизобретений. Более того, несколько ученых, в том числе ак.Н.Е.Алексеевский, профессор Л.Д.Кудрявцев, сопредседатель Комиссии ЮНЕСКО по математическому образованию, мой учитель математики по физтеху (удивительно, но этот уже немолодой человек наиболее благосклонно и в высшей степени одобрительно принял мои самые "крутые" эротические произведения, писал мне даже об их важности как способа передачи опыта в сфере сексуальных отношений молодому поколению), главный редактор "ИРа" Н.И.Карасева прислали свои обращения в мою защиту. Я искренне благодарен всем этим людям.

В конце октября я был переправлен в Геоктепинскую психбольницу общего типа. Конечно, после тюрьмы это было прямо курортом (поначалу). Но в психбольнице я действительно провел полгода (по конец мая) почти как на курорте. Очень скоро завотделением "вывел" меня из отделения, поручив мне дежурство в комнате свиданий. Фактически, это был мой персональный кабинет вне ограды, который я лишь изредка по субботам и воскресеньям предоставлял для свиданий с родственниками, а так находился в нем от подъема до отбоя. Я имел почти полную свободу, ходил свободно в поселок и в окрестные горы, купался весною в горной речке Сикизяб ("Сикизяб, Сикизяб, согрела ты, когда озяб Я от людской неправоты..."), питался я самостоятельно, покупал сам молоко, яйца, туркменский творог, жена мне привозила продукты, московские друзья присылали мне всякие деликатесы, так что в этом отношении я в жизни столько не ел всяких вкусных вещей, сами врачи ходили ко мне на чашку хорошего чая с иностранными конфетами, а жена приезжала, как она говорила, ко мне чуть ли не как на курорт. Правда, и мне пришлось несколько потрудиться, для больницы я оборудовал два кабинета - физиотерапевтический и зубоврачебный, а для детей врачей, учившихся в вузах, я делал всякие контрольные.

Время в психбольнице было временем напряженной интеллектуальной работы. Стихи и мелкая проза, вошедшая впоследствии в сборник "Поэзия и проза Ашхабадской тюрьмы", две научно-детективных повести "Космическое шоу профессора Чимпаритера" и "Ужасный галактический разбой", футурологическая повесть "Гонки", действие которой происходит в психбольнице будущего, где я пытаюсь спрогнозировать те новые стрессы, которые несет развитие космонавтики, и даю описание космического гетеросекса, несколько изобретений, трактат "Введение в физиологическую эстетику", развивающий эстетический подход "Азбуки секса".

Каждые полгода в психбольнице собирается психиатрическая комиссия, на которой решается судьба "принудчиков" - считать ли их излечившимися или еще нет. Я ждал своей комиссии сравнительно спокойно, так как получил явные уверения, что уйду с первой комиссией. Но на комиссии, на которой председательствовал главврач Ашхабадской республиканской психбольницы, который в свое время и "признал" меня, я почувствовал, что он делает все, чтобы оставить меня или, по крайней мере, заставить признать себя бывшим больным, но теперь, к счастью, излечив шившимся благодаря лечению (к слову, за все время пребывания в дурхате и психбольнице мне ни одной таблетки или укола даже и не пытались предлагать - в разительном контрасте с московской психиатрией, с которой я имел печальный опыт познакомиться ранее). Я всячески от этого уклонялся. Потом мне сказали, что он долго выламывал руки местным врачам, пытаясь заставить их вынести решение о необходимости продолжения моего "лечении", но они выдержали это давление, и я был признан "здоровым".

Обычно проходит около месяца, пока это решение "утвердит" суд, и придут документы на освобождение. Казалось бы все хорошо. Но тут я почувствовал, что делаются попытки оставить меня в дурдоме уже хотя бы не на принудительном, а на общем лечении. Завотделением неожиданно "закрывает" меня, начинает вести всякие явно провокационные разговоры о Сахарове, делает другие гадости с явной целью спровоцировать меня на какие-то реакции. Две недели я сжав зубы держался, чтобы не дать ни малейшего повода, почерк ГБ вновь был очевиден, и даже когда приехала жена я все еще не был уверен, что что-то не придумают эти органы. Ведь мое возвращение в Небит-Даг было для них чрезвычайно неприятно, столько они нагородили за это время по моему адресу чуши и лжи, вплоть до того, что когда во время моего пребывания в тюрьме в городе произошел взрыв расположенных в окрестности города авиационных складов вооружений, когда ракеты летали по городу, когда пожар уже угрожал распространиться к нижним этажам, на которых размещалось тактическое ядерное оружие и пришлось объявить экстренную эвакуацию города - то даже и по этому поводу в городе распространялись явно инспирированные слухи, что все это дело, мол, рук и мести дружков шпиона Юровицкого, которого поймали в мае месяце.

Но все-таки 28 мая 1982 года, ровно через год, я вновь оказался в своем доме, со своей семьей.

Чувство радости и свободы и сразу вопрос - как "существовать" дальше. Мне сразу же было дано понять, что мне здесь жить не дадут, чтобы я убирался из города, всем учреждениям дано указание, в том числе и по месту старой работы, хотя официально я был всего лишь "заболевшим" и увольнять они меня не имели права, Юровицкого на работу не брать. Все мои попытки ничего не давали. Вновь повторялась старая история. Не так, так этак ГБ желало меня уничтожить. Надо было вступать в борьбу. К счастью, теперь я был не одинок, у меня была моя жена, мой верный товарищ, у меня были уже друзья, которые поддержали меня и во время психиатрической травли.

Я еду в Москву, обращаюсь в "ИР". Они оказывают поддержку и дают мне корреспондентское удостоверение. С этим удостоверением я еду в Казань, делаю материалы о проблемах организации изобретательства в Республиканском совете ВОИР, делаю материал о сельском изобретательстве в Татарии, еду в Челны, создаю большой материал об изобретательстве на "КамАЗе", еду в Ашхабад, выхожу на Предсовмина Туркмении Чары Каррыева, и целый час он мне дает интервью, делаю и другие материалы. С ноября 1982 года мои материалы пошли в "ИРе" в каждом номере. Одновременно мне удается устроиться на работу в Ашхабадской геологической экспедиции с режимом неделя работы - две отдыхать. Устраивает меня директор этой экспедиции Анвар Захидов, с которым мы когда-то вместе работали. Вроде все устраивается. Но я недооценил ГБ. Когда я приезжаю на новую смену, Анвар вызывает меня и говорит, что я должен подать заявление на увольнение. На мои вопросы он ответил прямо. Так мне приказано. Либо я буду вынужден уволить тебя, либо уволят меня. Пришлось увольняться.

Одновременно в "ИР" идут от парторганов сигналы о том, что они связаны с антисоветчиком и т.д. Пришлось в Ашхабад и Небит-Даг ехать улаживать это дело Генри Кушнеру, нынешнему главному редактору "ИРа". Ему удается отстоять меня как сотрудника "ИРа", авторитет этого журнала был в то время на такой высоте, который не снился другим журналам, с удостоверением этого журнала я мог выйти в провинции на самых высоких правительственных деятелей вплоть до первых секретарей ЦК. В начале восемьдесят третьего в юбилейном номере "ИРа", посвященном пятидесятилетию СССР, выходит мое интервью с Предсовмина ТССР Каррыевым. С этим номером журнала и с другими публикациями я уже смело иду к первому секретарю Небит-Дагского горкома Баграмову и требую прекращения моего преследования со стороны КГБ и возможности работать мне в Небит-Даге. И КГБ, видимо, уступает, я спокойно устраиваюсь в промыслово-геофизический трест. Восемьдесят третий год был временем "расцвета" моей журналистской деятельности. Меня долго удерживали в изоляции от людей, а теперь я пробил ее и с величайшим пылом встречался с людьми самыми разными, писал о них. По документами "ИРа" я поехал зимой восемьдесят третьего в Сибирь, объехал Кемерово, свою вторую родину, где я провел свои детские и юношеские годы, в Новокузнецке я делал материалы о шахтерах, в которых впервые поставил проблему необходимости непрерывного и безостановочного научно-технического прогресса, всякая приостановка может привести не просто к застою, а к крутому, лавинообразному падению цивилизации с ее полной гибелью, и спускался в шахты, и металлургами, в Новосибирске, академгородке, я сделал интересный материал с сибирским хирургом-ортопедом Ковтуном, интересно развивавшим дело Елизарова и разрабатывавшим новые системы лечения совместно с Институтом механики СОАН, познакомился с академиком Абелом Аганбегяном и обсуждал с ним проблему выхода советского изобретательства на мировые рынки интеллектуального продукта и высоких технологий. Летом я совершаю новый тур – в Чарджоу, где пишу о проблемах шелководства, Кривой Рог, где участвую на совещании маркшейдеров и делаю материал о криворожских лозоходцах, в Днепропетровске захожу в цирк и беру интервью у "инженерного фокусника" Сокола, в Баку делаю материал о бакинском профессоре-изобретателе в области двигателестроения, создавшем новую конструкцию форкамерного двигателя с прямым впрыском топлива и, наконец, выхожу на первого секретаря ЦК КП Азербайджана и делаю с ним интервью. Я со страстью знакомлюсь с новыми людьми, чего я был лишен так долго, для меня, как журналиста, в то время нет преград, я выхожу на любого деятеля, ученого, или изобретателя, или простого человека, я мог разговорить любого, даже тех, кто бегал и боялся журналистов как черт ладана. В журнале "ИР" одна за другой выходят мои статьи, после моей статьи о туркменском изобретателе-ветеринаре Предсовмина ТССР дает ему лично пять автомашин ЗИЛ для переделки их в ветеринарные фургоны по его изобретению, выходит моя статья о сибирском хирурге, в котором я впервые в советской печати ставлю вопрос о необходимости ликвидации монополии внешней торговли и предоставлении советским предприятиям высокого научно-технического уровня права самим выходить на мировой рынок со своей продукцией. Эта статья вызвала для журнала большие трудности. Но через несколько лет это, как известно, было принято, но, увы, чисто бюрократически, дано было право выхода министерствам, а не самим предприятиям, и не с продукцией высоких технологий, а со всяким пошлым бартером и сырьем, что и явилось одной из причин столь быстрого развала экономики страны. В N 5 была напечатана большая моя статья "Мысли об изобретателях и изобретательстве", в которой была подвергнута самой серьезной критике вся система правового регулирования советского изобретательства и давались конкретные предложения по его совершенствованию, но не на основе абстрактного "мирового опыта", а применительно именно к советской системе. На статью была лавина откликов. Одновременно мною для журнала "ИР" был разработан фирменный персонаж "изобретатель Многозаявленский", всякого рода комические истории об его изобретательской деятельности начали регулярно печататься в журнале, был даже художниками журнала разработан его визуальный имидж, по всем признакам он мог бы стать любимым персонажем изобретателей. И, как вершина корреспондентской деятельности (в советском понимании) - интервью с первым секретарем ЦК КПАз Багировым. В интервью шла речь о полной перестройке всей системы отраслевой науки, разговор был весьма серьезным и ответственным. Надо вспомнить, что это была середина восемьдесят третьего года, время андроповской "предперестройки", страна жила надеждами на выход из застоя, Андропов принялся энергично выступать за вывод страны из болота ничегонеделания, коррупции и номенклатурно-партийного чванства, в парткомитетах дрожали и тряслись опасениями за свою судьбу. И тут мои статьи пришлись сравнительно к месту, меня начали печатать даже такие партийные органы как "Социндустрия", "Туркменская искра", "Известия" и др., Юровицкий шел неудержимо, казалось, уже ничто не сможет остановить, пусть и через журналистскую дверь, пусть с полузавязанным ртом, но я смогу сказать людям истины, открытые мне... Увы, выстрел 30 августа над Охотским морем сбил не только "Боинг", но подстрелил прямо влет и меня. И я это сразу же почувствовал. Это был выстрел прежде всего по всей программе андроповской перестройки. Хотя он после этого так никогда и не появился, но это, бесспорно, был удар по нему. Военные показали, кто в стране хозяин, кто распоряжается внешней политикой и всем остальным. И если бы даже он не был болен, то перед ним встала бы перспектива стать ручным секретарем той же самой правящей военно-партийной номенклатуры, либо дать ей бой, отказавшись принять на себя ответсвенность за расстрел, пересажать всех виновников и стать подлинным диктатором, может даже "советским Пиночетом". Но история уже не отпустила ему времени. И воцарилась новая стадия черненковского постзастоя. Сразу же после выстрела над Сахалином партноменклатура поняла его смысл гораздо лучше многих западных аналитиков. Горком снова вышел из подполья, началась борьба за интервью с Багировым, в которой на одной стороне были журнал и я, на другой - горком и КГБ. Багиров долго колебался, но когда понял, что эпоха Андропова закончилась, он в конце концов отказался от него. И санкции вновь не замедлили. Я был изгнан снова с работы, редакция отобрала у меня журналистское удостоверение и порвала все отношения со мною, а сама редакция была разгромлена, была отправлена на пенсию Нина Ивановна Карасева, доктор технических наук, главный редактор журнала, превратившая его в явление журналистики времен застоя, перетряхнули всю редколлегию. И снова я оказался у разбитого корыта, без работы, без каналов печати, в вакууме. >>