..и в доме, который выгорел

Мчится, летит без дорог, без следа мой Мерани,
Вслед нам несутся проклятья и окрик враний,
Прочь, уходите несчастья и беды с пути,
Ветром залечим мы сердца горькие раны.

Через пространства, моря, бури и горные склоны
Мчись неуклонно вперед, сокращая страданий года,
Не ищи, не ищи для меня ты защиты от стужи и зноя,
Не жалей ты прильнувшего к шее твоей седока.

Пусть покину отчизну, останусь один на чужбине,
Не увижу родных и ту деву, чье имя в груди,
Но ведь эта же ночь мне раскинет участья равнину,
Звездам буду шептать я пришедшие к сердцу стихи.

Весь остаток любви брошу в волны огромного моря,
Под копыта твои брошу стоны и мольбы к судьбе,
Уноси лишь меня, Мерани, за унылую грань окоема,
Я устал эти черные мысли таскать на себе.

Пусть не ляжет мой прах близ могил дорогих моих предков,
И никто не придет, чтоб оплакать над гробом меня,
Черный ворон один на глазницы раскрытые сядет,
Будет буря реветь, по степи мои кости гоня,

Вместо слез будут росы на бедное тело ложиться,
Вместо плача родных будет коршун над мною кричать,
Но лети, Мерани, уноси за судьбы злой границу,
Кто судьбе непокорен нет дорог для того уже вспять.

Злым я роком пускай осужден умереть одиноким,
Но не дрогну я сердцем, окован в презренье и сталь,
О, лети мой скакун под небесным покровом широким,
Ветер, песнь уноси, что для милых друзей я слагал.

Нет, не верю я в то, что пройду я бесплодною тенью,
Может долго мой путь будет сорной травой зарастать,
Но когда-нибудь вновь мой собрат пронесется, не зная сомнений,
И помянет того, кто тропу для него протоптал

В самодовольном мессианстве,
От печки глядя вкруг себя,
Она худела и металась,
И землю полнили гроба.

Ладанный дым полз над снегами
И избавлял от всех тревог,
“Се — истина и света пламень!” —
Кричал аскета тонкий рот.

“Мы — лучшие, а все в пороках.
И Божье слово лишь у нас!” —
Кричали бешено в Европу,
Чтоб зависть заглушить в сердцах.

Чтобы тоску по новой жизни
Убить — кричал расстрига-поп,
И рваным зипуном прикрывшись,
Ты лучше всех крестила лоб.

Заветы старые хранила,
Но был петлею их устав,
И скорбно дни свои влачила,
И жаждя, и впадая в страх...

Но вот явился твой властитель,
Твой князь, иль царь иль сатана,
И мощною ногой в ботфорте
Он вышиб двери кабака.

Он вышиб дверь, чтоб воздух спертый
Продуть жестоким сквозняком,
Чтоб, наконец, взглянув в Европу,
Смогла ты оценить свой дом.

Бичами робость выбивал он,
На свет глаза вскрывал кнутом,
Чтобы с подстилки ты привстала
И свежести глотнула ртом.

Чтоб от спесивости надменной
И созерцания пупа
Ты к деятельности кометной
С восторгом сладким перешла.

И закружилися заводы,
Рванулись в море паруса,
И новые вставали годы
Для веры, славы и труда.

В Европу руку протянула
Сперва как робкий ученик,
Но в них недолго ты ходила,
Явивши миру зрелый лик.

Уже к тебе спешат народы
И гений свой сама несешь,
И отдала сполна за годы,
Что провела учеником.

Но... новый поворот исторьи,
И новый оборот ключа,
И вновь замкнула как подворье
От мира белые снега.

На десять тысяч километров
Забор колючий развела,
Чтоб и дыханьем слабых ветров
Чужие не прошли слова.

И снова то же мессианство,
И спесью залила глаза,
И та ж истерика зазнайства,
Опять — и пошло донельзя.

То диалектика иль глупость,
Иль русского ума черта,
Но вот уже поднялась тупость
И стала править у весла.

И вновь вериги ты одела
На мысль, на слово и мечту,
И от того худеет дело,
И посерело все вокруг.

И стала мачехой для сына,
Что так прославить мог б тебя,
Ты их травила и казнила
И кляпы ладила для рта.

Лишь для того, чтоб только знаньем
Он не убил твой сладкий сон,
Чтоб не встревожил дух сознаньем
Кому, зачем ты бьешь поклон...

О, Боже, такова картина.
И вновь идут, ползут слова —
Когда ж ботфорта окарина
Вновь выбьет двери кабака?!

Она была совсем как роза.
Казалось, Бог ее хранит,
Чтобы самой Палладе рожу
Натягом дерзким уязвить.

Она была как мак прелестна.
О, перси, кудри, жар ланит —
Перечисление известно
По томной страсти Данаид.

Очей лучи сияют дивно
И грация в роскошстве плеч,
И было б даже не противно
И Аполлону рядом лечь.

Но — зри! В ней страстью роковою
Уже мета положена.
Она забылась пред судьбою
И стала смердная жена.

И в этой прелести дыханья
Осколки страшные ножей,
И гибелью грозит познанье
Для сладострастия мужей.

Коварная несовместимость.
Обманчивая пелена.
В порок прешла ее решимость
Изведать мир любви до дна.

О, Муза! Ты — сифилитичка,
Как эта блядь с прекрасным ртом.
Ты отдалась и заразила
Заразой страшною — стихом.

И жжет меня упрямый пламень,
И боль кошмаров давит грудь.
О, знал бы я, что так бывает,
Не лег б с тобой я отдохнуть.

Вот вспомнил я старинное преданье
Как после Калки — битвы роковой
Татары пировали и смеялись,
Ковер постлавши на живых князей.

А ты? Не чувствуешь? Как на тебе пируют?
А зад распластанный не чуешь на спине?
Как в рот суют обсосы бывших куриц?
И пальцы жирные стирают в голове?

Нет?
Счастливец ты.

То россыпь звезд... или глаза умерших,
Упругость ветра — не печаль ли душ,
Давно ушедших, живших и отпевших,
Но ждущих звука мощных грозных труб.

Через гробы проходят корни елей,
И бьет из черепа сырой кристалл ключа,
Слеза пролитая взошла огнем камелий,
И бьется чья-то мысль пылинкой вдоль луча.

Пространство временем напоено как светом,
Рисунком пыли стал Афросиаб,
И поцелуи огненных приветов
По океанам носит призрачный корабль.

Но что же ждет прошедшее от яви?
Что каждое звено? — крепить лишь дальше цепь,
И продолжать тупик во тьме пробитой лавы,
Надеясь, не на нас падет изгнивши крепь?..

Что время ждет от нас глазами звезд и ветра?
Пристойность бытия — не это ль наш ответ?..
Но Муза вновь звенящей силой метра
Мне в душу льет зовущий вдаль сонет.

Ты любила сказку “Колобок”,
Хоть в моих объятьях обмирала.
Поцелуев сладострастный сок
Пчелкою порхающей сбирала.

Рук кольцо сжимала вкруг плеча,
Говорила, говорила, говорила,
Что твоя и больше я ничья,
И любить клялася до могилы.

Но ведь сказку ты любила “Колобок”,
От лисы, от волка и от деда.
Вот и твой, моей печалью рот
Меченый — к другим губам разведен.

Я помню все. Все снова наяву.
Тумана дымка лишь рисует резче профиль.
Прощальное не гаснет рандеву.
Лишь стынет в чашках недопитый кофей.

Ты говорила. Я словам внимал.
А солнце свет свой тихо уносило.
О, вспомни все. Стихи. Любовь. Шагал.
И три цветка. Все было очень мило.

И три цветка. Три желтеньких цветка.
Их аромат нам присудил разлуку.
Тогда смеялись. Этого ростка
Еще не осознали злую муку...

А нынче... Даль. Письмо. Тоска. Звонок.
А нынче взгляд горою ограничен.
Судьбой отпущен нам сполна урок,
Что даже воздух может обезличен.

Как милый друг мой добр, сердечен, робок,
При встречах он встает и плачет при уходе,
Как верен сердца он движенью моему,
И тянется к тому ж он черному крылу,
Струя огня или струна капкана
Под ноготком красивого тирана.

Лишь с ним одним делю я все восторги
И неземную радость грешных оргий.
Спешит он сам вперед и место свое знает,
Так нежно, ласково и бурно он играет,
И три участника пасхалии святой
В мучениях вопят, забывши все кругом.

О, дева красная, не презирай его.
Тебе он рад всегда, как рад пьянчужке ром.
О вспомни, как всегда перед тобой учтиво
Он подымается, и в ухо мне игриво
Он шепчет как прекрасна грудь твоя,
И ножка, и живот и ямка у бедра.

Так приласкай его перстами нежно ты,
И мышкой шустренькою внутрь его впусти,
Пусть он в норе твоей резвится черной,
А мы с тобою поцелуем свет задернем,
И на волнах безумной страсти звездной
Мы уплывем от мути жизни вздорной.

Чаша белая
Зелена вина
На столе стоит —
Выпьем, друг, до дна.

Выпьем, друг, до дна,
Чтобы в душу хмель
Золотого сна
Нам принес апрель.

Ты ведь знаешь сам,
Жизнь я жил не зря,
По чужим кустам
Не бросал добра,

Не бросал минут,
Не хвалил хапуг,
На земной уют
Не расцветил дуг.

Сам я красил мир
Золотым стихом,
Золотым стихом —
Их бы петь вдвоем.

Их бы петь вдвоем
Под шуршанье звезд,
И открывши глаз
На седой восход.

А в часы любви
Охлаждать накал,
А в часы тоски
Укреплять закал.

Для того и пел,
Для того горел,
Но прошел уж хмель,
Что во мне шумел.

Так налей же, друг,
Зелена вина,
Вся моя душа
Пропита до дна.

Мой друг, мой добрый друг, товарищ по несчастью,
Подвинься и садись, сегодня ночь темна.
Гуляют по степи угрюмой вьюги флаги
И далеко идти до света и тепла.

Ее дорога где-то затерялась,
Тропинка неухожена никем,
Лишь серостью небесная усталость
В слезах росы дрожит над буквой “эм”.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Тихим иноком придти мне
До твоих колен печальных
И сказать тебе интимно,
Что любовь в краях лишь дальных.

Тишина течет молитвой,
Темнота как вкус просфоры,
Радость ходит не калиткой,
А зовет за сини горы.

Струи ладана возносят
Наши к счастию стремления,
Наши руки — подголоски,
Что сплетаются в забвеньи.

То для нас Христа распяли,
В наши локти гвозди вбивши,
И любовь забилась в скалы,
Чтоб ее не сгрызли мыши.

Но звездою Вифлеема
Мы осветим путь с тобою,
Чтоб любви святое семя
Не забылося за тьмою.

Лагерная лирическая

Я спою сегодня серенаду
Про любовь заблудшую мою,
Сердцу больше ничего не надо,
Лишь послушай ты мою струну.

Розами твои я красил ночи,
Дни свои дарил я не скупясь,
И глядел тебе я робко в очи,
За тебя готовый жизнь свою отдать.

Я хотел, чтоб ты была счастлива,
Чтоб не знала никогда печаль,
Над тобой не плакала чтоб ива,
Чтобы возле не сверкал кинжал.

Я хотел, чтоб путь твой был прекрасен,
Звездами украшен в вышине,
Оттого и с радостью и счастьем
Ночью сторожил твой свет в окне.

Был твоим слугой и паладином,
И своих желаний я не знал,
Как сапер на жизни поле минном
Путь тебе руками я равнял.

Ты меня любила или лгала,
О, ответь, гитара, звоном струн,
Только ты другого повстречала
И как пса прогнала из конур.

О, не месть легла на сердце градом,
И рука не тянется к ножу,
А нашел я горькую отраду
Плакать, вспоминая жизнь свою.

Что ж, иди, иди своей дорогой,
Пусть другой струится у колен,
Только если вдруг увидишь дроги —
Там лежит твой лучший из друзей.

Был день. И с нею повстречались.
И я сказал ей тихо так —
Роняют в поле цвет ромашки,
И до зимы увянет мак.

И я сказал ей — В нашей жизни
Не много весен нам дано,
А дни без радости излишни,
Их можно выбросить в окно.

И я сказал ей — Мы как маки,
Нам солнце каждый день нужно,
Горячий трепет сладкой ласки
Нам не заменит здесь ничто.

И я сказал. Вот колокольчик
Смотри, как губки-лепестки
Он протянул для поцелуя
Росы, и солнца и пчелы...

Мы в поле долго с ней ходили.
И стал нам ясен жизни нрав.
А что мы после с ней творили —
О том лишь знает мятость трав.

Алло, мы ищем таланты,
Таланты нужны, таланты,
Чтоб лазали лихо на ванты,
Чтоб пели совсем как куранты.
Таланты нужны, таланты.

Алло, мы ищем таланты,
Они как маралии панты,
Спешите ж скорее, гиганты,
Эй, манси, уйгуры и ханты,
Таланты нужны, таланты.

Алло, мы ищем таланты,
Их рвут как узбекские манты,
Редки ведь они как мутанты,
И сладки в их голосе канты,
Таланты нужны, таланты.

Алло, мы ищем таланты,
Но только чтоб были гаранты
Что это не чуждые кванты,
А носят лишь красные банты,
Таланты нужны, таланты.

Нашли бы вы скоро таланты,
Да слишком они бризантны.

Грудь в грудь. К бедру прижав бедро,
Лицом к лицу, один вдыхая воздух,
И руки, словно змеи над костром,
Трепещут и скользят под резкий сердца подстук.

И к страсти страсть. И вдаль несет волна,
Где в красном океане розы плещут,
Вверх-вниз, вверх-вниз, о, сладкая страна,
Там розовый туман и звезды рядом блещут.

Бессрочный миг. Миг верности судьбе.
Всхолмленная тропа по белой глади кожи.
Какой безумец заиграл вдруг на трубе,
Кто так бессовестно натягивает вожжи?

За что и как? Иль может смерть встает
Как призрак Гамлета — бессмертия зарница,
Нам жизнь вдохнуть в затекший тьмою рот,
И память захлестнуть промчавшейся страницей.

Ах бы в руках бы силы бы взмыли,
Белой капели напиться у ели,
Ласковой тихой коснуться щеки,
Тихим рассветом лежать у Оки.

Ландыш душистый тебе подарить,
Ласковым словом тебя наградить,
Словно в безумье тебя целовать
Там, где слилися Юрга и Ловать.

Это безумье, безумье и бред
Красною розою пало на снег,
Шалью цветастой прикрыло глаза,
Больше не дрогнет на них уж слеза.

Долго рассказывать, горько стонать,
Что уж упало, того не собрать,
Было, побыло, разбилося вдрызг.
Слышишь? Вдали. Затихающий визг.

Толпа — ты бык, поэт — тореадор,
И сердце жаркое его мулетта,
В твое лицо бросает он свой вздор,
И бьет пощечиной и дразнит влагой цвета.

Нога к ноге. И выпрямив свой стан.
И рана красная дымится против сердца.
Он смотрит дерзко в глаз твоих стакан.
А сзади лишь кресты. И никуда не деться.

Но стан распрямлен. И локтей кольцо
Не сведено, чтоб защитить аорту.
Лишь легкой бледностью охвачено лицо,
Когда он ждет рогов твоих когорту.

А бандерильи звонкие стихов
Вонзаются и ранят холку кожи.
И жмешь к земле излом своих рогов,
И черной яростью в песке ты метишь ложе.

Он знает все. Их путь высок, но быстр.
И вот уж бык катает по арене
Твой труп красивый как осенний лист,
И блестки падают поэзии и веры.

И кровью напиталася земля.
И вот уж новые цветы благоухают.
Но может быть погиб тореадор не зря.
Ведь все же новые цветы — благоухают.

Где ты мерзкая Елабуга,
Светит ль месяц над могилою,
Закопали с неба радугу,
И ушла ты нелюбимою.

Отчего так в свете деется,
Ах, Марина, цвет ромашковый,
Лишь стихом душа согреется,
А они считали — кашкою.

А в стихах твоих все видится,
Что встаешь ты с папиросочкой,
Вся ты — выстрел в тесной гриднице,
Каждым префиксом по косточке.

Дар жемчужный божьей страннице
Так был дан — на удивление,
Как при жизни ты изгнанница,
И по смерти нет призрения.

О тебе во мне колотится
Мысль — принять твое причастие,
Все равно ведь жизнь-негодница
Не сулит мне крох участия.

Ах, Марина, цвет ромашковый,
Яблонь пепел отлетающий,
Дым горящих рощ фисташковых,
Грохот волн, все нарастающий...

Ну, что ж, простимся.
Дует в поле ветер.
Далеко вдаль уводит нас звезда.
Большими и широкими руками
Бросает вьюга за окном снега.

Простимся. Мысль оставив у порога,
Что ждет нас где-то перекресток встреч,
Метель следы заметывает строго,
И зря в ее не вслушивайся речь.

Лишь тихим вечером, когда звезда восстанет,
И путь ушедшего укажет над землей,
Молитвой тихой пожелай ему заране
Немножко тишины... и капли влаги в зной.

Ветру я кричу с ужасной силой —
Волосы моей трепал ты милой,
На своих крылах хотя бы прядь
Мог бы мне украдкою прислать.

Руки в море жадно погрузил
И волну рукой остановил,
Может там, за тыщу километров
Вдруг коснулась кожи ее светлой.

И гляжу я на мерцанье звезд,
И молю, во весь поднявшись рост —
Вега, Сириус, Полярная звезда,
Что с ней, где? — шепните иногда.

Птицы перелетные летят,
Меж собой о чем-то говорят,
Вскинул я ружье... и опустил,
Может ты глядела махи этих крыл.

И включил я голубой экран,
Вновь поет любимец наш Стахан,
В звуках этой песни ожила
На моей щеке твоя слеза.

Звезды, ветры, радиополя,
Вам доступна милая моя.
Вместе с вами мне бы полететь.
Раз взглянуть... и пусть приходит смерть.

Мусикийским восторгом разверстая грудь,
Словно черная пашня иль жаждущий луг,
Словно оттепель в поле на ждущих хлебах,
И горит, и знобит и подъемлется страх.

Это лето пришло на червивые дни,
Это белых акаций пылают огни,
И трепещет нескромным обрывком строка
Ожиданьем смертельным прихода звонка.

Все идут, все бегут безразличные дни,
Белый парус поник у прискальной тени,
Где алели рассветы пришла тишина,
Где давались заветы тропа заросла,
Только строчка по сердцу скользит как змея.

Спой мне старый романс, цыганка,
Про летящих в пургу лошадей,
Вихрей песенных атаманка,
Раскрути мои клочья ночей,

Размети мои горькие мысли
Шалью черной по красным цветам,
Влей мне сок в одуревшие мышцы
Танцем страстным по пьяным кругам,

Чтобы в хохот вонзаться с визгом,
Распрямляясь под звоном струны,
Чтоб шампанское пенным брызгом
Сладким соком хмелило умы.

И лететь над простором трезвым,
Прорезая обыдья Коран,
Этим скучным, тупым и облезлым
И бессовестно тусклым дням.

Пой, цыганка, про них забывши,
Пусть шатер твой спален давно,
Но ведь звезды горят нам сквозь крыши,
И осталось еще вино.

У меня ли, у голубки
Есть лазоревый платок,
А еще свежее губки,
Словно вишеневый сок.

У меня ли, у голубки
Перстенек есть с бирюзой,
Но лишь глазки-незабудки
Не забудет милый мой.

У меня ль, у вольной пташки
В белой пене кружева,
И смеюсь я звонко шутке
На любовные слова.

Я в полях сорву цветочек
И прижмусь к нему щекой,
Милый, милый, много ночек
Погуляй еще со мной.

По городу гуляет
Юноша один,
И песня тихо тает
Среди ночных могил.

Той песенке печальной
Сердце ритм дает
Печально изначально
И век, и ночь, и год

Все юноша гуляет,
Все плачут фонари,
И грусть его не тает
И не крадут воры.

А выйди, выйди ночью
На улиц путь сырой,
И зазвучит воочью
Той вечной песни строй.

Я в бурю пел. Вздымали волны грубо
Наш утлый челн, сколоченный легко,
Ругалась матросня, выплевывая зубы,
И парус задевал за гребни пенных волн.

Я в бурю пел, глядя на римский берег,
Ушедший весь за грозный окоем,
Богам я не бросал в пучину денег,
Когда корабль весь трясся на излом.

Судьба, судьба, так грозно и жестоко
За песнь любви меня ты провела,
На красоту я открывал вам око,
И в смехе женщины протягивал я клад...

А вот теперь, гонимый и изгнанник,
На берег варваров нас ветр спешит пригнать,
И я пою, швыряя с сердца камни,
Но горя и тоски не убывает кладь.

Нет, не тот поэт,
Кто строчки тянет длинно,
Кто черновики
Разбросил так картинно,

Кто кричит в ночи,
Ищет где-то рифму,
Молит — научи —
Маленькую нимфу.

Потом оросит
Белые страницы,
Но ведь не арык
Строки багряницы,

Труд — не здесь твой дом,
Здесь не жатвы поле,
Не седым волом
Распевать о воле.

А придет как вздох,
Просто и глубоко,
Как от боли — ох,
С ножичком у горла,

Словно ясный звук,
Что нельзя не слышать,
Словно тяжесть мышц
На штангистской мышце,

И не знает он
Что и где в почете,
Потому что гром
Даже и в просчете...

Черная строка
Гладит бель страницы,
И летит душа
Вдаль и без границы.

Счастье рядом прошло,
Мне бока ободрав,
Пеплом прошлых костров
Мой испачкан рукав,

Песен прошлых напев
Истончился во тьме,
Веры сила и гнев
Не гуляет во мне.

Перекисшим вином
Лишь гуляет тоска,
Бочка с выбитым дном
Вот, что есть нынче я.

Я гляжу на зарю.
Дождь за шиворот льет.
И чего-то молю.
Только что — не пойму.

И если есть на свете красота —
То это ты.
И если есть на свете чистота —
То это ты.
И если для любви зажжен маяк —
То это ты.
И если что-нибудь разгонит мрак —
То это ты.

Я аромат вдыхаю на лугу —
И это ты.
Ловлю в ладонь я светлую звезду —
И это ты.
И пламень мне палит и в горле боль —
И это ты.
Не прекратить мне этот разговор —
Все ты и ты.

А печаль залегла не слащавым стихом,
А слилася со мною ковбоем верхом,
Пепел грезы во мне, пепел горьких утрат,
Как побитый грозою мичуринский сад.

На просторах Вселенной горит огонек,
Сколько мне до него милей лиг иль парсек,
Звезда падают с неба в чужие сады,
Мне следы оставляя соленой воды.

Так если слышишь зов моей груди
Приди ко мне.
Пусть будет мрак и горе на пути —
Приди ко мне.
Неужто ты не слышишь ветр вопит —
Приди ко мне.
Не верь, не верь, что путь любви избит —
Приди ко мне.

Приди...

Над кладбищем ветер гонит песок,
И прутик участья под ветром засох,
Вот также и будет носиться волна,
Когда похоронят без плача меня.

Над кладбищем ветер носит песок,
Он плачи развеял и счастья исток,
Уносятся в небо людские слова,
Лишь белые в небе летят острова.

А где-то от этого льются дожди,
Ему ведь не скажешь — дождь подожди,
Ведь ветер по кладбищу носит песок,
И гнева и веры угаснул росток.

О, руки твои, о, руки,
Как две мучительных муки,
Как два галчонка кудрявых,
Что сели на рваные раны.

Губы твои, губы,
Сдавлю я их в сладком испуге,
Капельку красной крови
Оставлю вам только, вдовы.

Белое ожерелье,
Шеи твоей белизна,
Как мавр свои черные плети
Кладу на твои снега.

Пусть не доносится песня,
Пусть где-то лежит больна,
Но только, но только б тесно
Прижаться к твоим глазам.

Память об Иерусалиме

Вспомни, как белые стены
Нас окружали с тобой,
Вспомни, как клочья измены
Еще не владели судьбой.

Вспомни, как красненький камень
Мы извлекали из стен,
Бабка сказала — их пламень
Вас охранит от измен.

Белые, белые стены.
Лес над извивом реки.
Но подошли уж измены.
Руки не чуют руки.

И охладели запястья.
Стон их не слышен в песках.
Были ведь проблески счастья.
Стало — страданье в веках.

Ну и что ж, что ты такая,
Мне ль об этом горевать,
Я ли выходец из рая,
Надо мной не благодать.

Не гляжу в тебя с презреньем,
И упрек не брошу вскользь,
Солнце тоже ведь с затменьем,
И идти так скользко врозь.

Растопыренной рукою
Пустоту хватать невмочь,
Оттого твоей тоскою
Я украсил день и ночь.

Слова любви и печали
Шептал я тебе в ночи,
И строчки тебя качали,
И тихо тлели лучи

О желтых метелях юга,
Про светлый морской песок,
О ратной доблести друга,
Про милый отчий порог,

Про голые ветки березок,
Что так бесприютны зимой,
Про радость услышать спросонок
“Вставай, лежебока ты мой”.

О многом шепталось и пелось,
И были слова горячи,
Куда же все это делось
Оплывшим огарком свечи?

И кос рассыпанных пряди
Уже не ласкать в тишине,
Любви огневые обряды
Не виданы больше уж мне.

Об этом лишь песня осталась.
Об этом лишь только звучит.
Пустая словарная шалость
В сердце сожженном стучит.

И если, прожигая версты,
Рванешься в млечный ты туман,
То знай, с тобой мои коросты,
И боль моя, и ураган.

Тебя я вижу, словно камень,
Что на ладонь с земли поднял.
Тебе дарил я сердца пламень,
Когда никто не понимал.

И вместе мы пройдем сквозь смерчи,
Сквозь огненность и бреды лет,
И потому подлюге-смерти
Нож поднятый прошепчет — НЕТ.

Душно. Ой, как душно.
Давят испаренья лжи.
Кислорода. Дайте кислорода.
В атмосфере этой как же жить?

Слизью слов забито плотно горло.
Как гвоздем по перепонке крик “Ура”.
Без зазренья, словно так и должно,
Лгут и врут похабства мастера.

Вот газета. Шашкою иприта
Раздирает глаз бесстыдство черных строк.
Все в тумане. Все уже размыто.
Правда, вымысел — границ не разберешь.

Кто же идиот? Быть может мы с тобою,
Коль для нас так долго ровно лгут.
Значит, думают, что можно. Не откроют.
Скушают. Сожрут. Любую муть.

Барабаны бьют и бьют по коже.
Лишь хохочет в небе дух один.
Выставив расстрелянную рожу.
Своему предсказу господин.

Стремлению вперед есть грань и точка схода,
И не пройти ее, хоть нет на то причин,
Усталостью оплыв, ты ждешь уже не взлета,
А только тишины, без страсти и кручин.

И сердце, отгорев, не вздрогнет звуком песен,
Не шелохнется боль от прошлых всех обид,
Лишь плед свой всколыхнешь, укрывши плечи тесно,
Чтоб стороной прошли виденья прошлых битв.

Как сей желанный миг молю я в душу страстно,
Чтоб наконец пришла и мне покоя мгла,
Чтоб ничего не знать и не желать напрасно,
И песней никого не жалить и не лгать.

Вот так кончается поэт.
Слова, что были изобильны,
Вдруг стали тяжелей телег,
И стали строчки вдруг бессильны.

Вот так кончается поэт.
В натуге ищешь слово правды,
Но лишь находишь ложь примет
Пустее, чем игрушка в нарды.

Вот так кончается поэт,
И на себе узнать так больно.
Приходит рифма “белый свет”,
И вот другая в крике “вольно”.

Вот так. Уставши больше ждать,
Рассохлись мысли старой лодкой,
Ну, разве вылечишь их стать
Марихуаною и водкой?

Я зачеркну. Все-все. Без сожаленья.
Не пропущу. Предам костру. Отдам забвенью.
Мышам отдам. Отдам скотам. На силос грубый.
Пусть все сгорит. И улетит. Колдовкой в срубе.

Ведь разве так. Была мечта. И песней пелось.
Чтоб синих глаз — ушла мечта — ушла и смелость.
Чтоб на закате — только гарь — и горя страхи.
И как в лесу — под топором — лишь стон и крахи.

И мне молчать — и не кричать — лишь невозможно.
Раскаты белых снежных роз горят тревожно.
И свой я дом ищу кругом под серь и плесень.
Куда вложить, куда спустить мне горечь песен?

1974

Дальше >>

Гостевая книга

На главную страницу

Паркет на дачу. Реализуется массивная доска кемпас индонезийский. . Компания "Пресс-В" изготовление каркасных домов в России.