Безумный дом
|
|
v
Нет... Чтобы ни
происходило,
Кто б ни плевал в мои глаза,
Но я не верю, что на мыло
Все это свалят как козла.
Я верю больше. Знаю лучше.
Об этом книги все кричат.
Кто скальпелем вскрывает душу,
Того уж не прогнать назад.
Быть может долго тлеть им
стоном.
Быть может будет долгий путь.
Ну, что ж... Исторьи ход не ломок.
И можно гнуть... Но не согнуть.
Я стану рядом с вами, дети.
Худой. Побритый. Пусть немой.
Но уж невидимые сети
Повсюду бросил голос мой.
Нет. Весь я не уйду. Душа в
заветной лире
Мой прах переживет... В бесчеловечный век
Я пел вам про любовь. Я плакал про свободу.
Пока не пала тяжесть век.
Мотив Тютчева
Нынче день молитвы и печали.
Нынче память дорогого дня.
Пронеслися мимо все причалы.
И зола осталась от огня.
Тихо старческой рукою ворошу я
Пепел дорогих и милых лет.
Милая, гляди же не горюя,
Мой уже к тебе направлен след.
Жизнь разъединила наши руки.
Были горьки без тебя года.
Но уже конец я вижу муки,
Где мы вновь сольемся навсегда.
В звездном полумраке наши души
Навсегда засветят над землей,
И услышат телескопов уши
Разговор наш нежный и немой...
Нынче день молитвы и печали.
Нынче память рокового дня...
Ангел мой, где б души ни витали,
Ангел мой, ты слышишь ли меня?
v
Бились тонкие ресницы.
Рвались тонкие глаза.
Воду пил я из криницы.
Сладко ежились уста.
И еще ловил я ветер
На распахнутую грудь,
И еще, как черный сеттер,
Красный ком бросался в путь.
Плыли в море караваны.
Где-то ждет матрос огня.
Сарафаны и рапаны,
И задор, и бег коня...
Сколько в мире каруселей!
Сколько в тропиках дорог!
Мне б из этих всех веселий
Хоть б пылинку. Вместо строк.
v
Ужас, ужас, ужас,
Горя, срама лужи,
Ужас, ужас, ужас,
Словно весь облужен.
Ужас, ужас, ужас,
Подлостью запружен,
Ужас, ужас, ужас,
Может ль мне быть хуже?
“Поэтические” раздумья
В мглисто-илистой истоме
Мылись листья ивняка,
Словно Волгой на пароме
Тихо плыли облака,
По обрывам крались раки,
Клешни чешутся у них,
Тихо каркали собаки,
Распивая на двоих,
И еще глядела зорко
Горка-полка серебра,
И мычала чья-то Зорька
На судьбу иль пастуха...
Что глядело, что смеялось,
Что плелось, а что вилось —
Задурел я, видно, малость,
Иль объелся рыбы глось.
От того и выдал, видно,
Эти белые стихи,
Где ни рифма, ни эпитет,
Только глупость — хи-хи-хи.
v
В смятеньях горестного века
Есть мысль, и тайна и беда,
И век бредет мой как калека
Искать забаву иль суда.
Ведь это ж кажется, что крылья
От древней совести спасут,
Что можно воздух пачкать гнилью,
И день с того не будет пуст.
В нас, отряхнувших все заветы,
Гордыни много, спору нет,
Но ведь живут в нас где-то кметы,
Что трудно ставили сей свет.
И что-то где-то затаилось,
Пусть невнарошку, невзначай,
Но это вновь придет как милость,
Когда вдруг тесен станет рай.
v
Я вдруг почувствовал уныло,
Как залила меня вода,
Как вымыло водою силы,
И стало тело как бурда.
Пришла лягушка звонко квакать,
На мне нашла она приют,
И рыбки приплывают какать,
И выдра роется в мозгу.
И шевелит прибоем череп
Туда-сюда, туда-сюда,
Теперь ему не нужен берег
И славы мертвая вода.
Он стал уже простым созданием
Как кварц, ракушка иль помет,
Геологическою данью,
Свершившей свой круговорот...
Ну, вот и все, подумал тихо,
Глядя на сонную реку,
А разве жизнь не горше лихо,
И сколько можно плыть в тоску?
v
Эй, поэты, как случилось,
Как же так произошло,
Неужели вы не знали,
Что в снегах горит Рубцов?
Евтушенко, Вознесенский
И Рождественский-крикун —
Вы гуляли вдоль Америк,
А в снегах горел Рубцов.
Совесть нации, вы мнили,
Вы являете собой —
В пятнах крови совесть сгнила,
Ведь в снегах сгорел Рубцов.
v
Смешной и глупый. Ну, совсем
ребенок.
Ты думаешь стихи — горячий чай,
И кто-то ждет его, трясясь спросонок
Согреть простуженное горло и гортань?
И кто-то жаждет к ним прильнуть
губами,
Чтоб кислородом вздоха грудь проткнуть
Ороговевшую от копоти и швали,
От беспрерывно лживых всех минут.
Но ничего не знал про адаптацью.
Ведь золотарь спокойно ест свой хлеб.
И весь твой стон — что по кумыкски к лакцу.
Никчемен стих — ни желтый и ни бел.
v
Угрюмое сказать тебе мне слово,
Иль тихо отойти, махнув рукой?
Увы, слабы, слабы твои заслоны,
И так мучителен последних капель звон.
Но все уж отошло. Ушли твои
посевы.
Гляжу спокойно я. Ни злобы. Ни греха.
По косогору где-то ходят девы.
Пусть будет их тропа всегда суха.
Мне этих красок скучны стали
звуки,
Но не взропщу. Не брошу я укор.
Детенышей своих здесь нежно кормят суки.
В моих глазах ловя грядущего укор.
И что-то где-то будет и зачем-то,
Но не в моей душе найти ответ и вид.
Те дни прошли, хотя мне было лестно,
Когда мелодию мне вел сам мистер Григ.
Оставив и взглянув со стороны
как квакер,
Я отослал назад ухмылку и туру,
Прощай, прощай насиженный мой катер,
Последний раз я спел... и не взглянул округ.
У раки св.Сергия
Вдруг тихо сошла благодать
На сердце, погрязшее в гневе,
И робкий крестовый замах
Рука провела неумело,
Слетела молитва в уста
Из дальних душевных окраин,
И вся отошла суета,
И умер неслышимо Каин.
И здесь, в полумраке свечей,
Под сводом, где век и отчизна,
Вдруг понял, что я не ничей,
Разгладился взгляд укоризны
От черных пророческих плеч,
Улыбка в устах заиграла,
Как будто сломал я тот меч,
Что бил я в святые забрала.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И ангел, возможно, пропел,
Иль звуки от клироса мчали,
Что страшен не смертный удел,
А злоба страшна без печали.
Комсомольская площадь
В городе не слышно соловьев,
Только звуки милицейские свистков,
Обо всем они пророчат и грозят,
Шаг равняя под казарму и солдат.
И идет натруженный народ,
Шаг равняя под указанный им ход,
Лишь один я, горемыка и поэт,
Строй порвал и бросил тело в парапет.
Пусть идет по мне натруженный
народ,
Не укрою головы от этих рот,
Капли крови лишь оставлю на ступнях,
Может быть они заметят их на днях.
У Адмиралтейского фонтана
Вот вновь я посетил святые
уголки,
Где детскою душой вбирал я тайны мира,
Шумит и плещется неумолчно фонтан,
И рядом я сижу с избранниками лиры.
Прошли года. Свистели надо мной
И стрел татарских ржавые укоры,
И сладость звуков, вдруг исторгнутых душой,
И вот я здесь, чтоб подытожить сроки.
Шуми, шуми фонтан, покуда есть
вода,
Бей в небо влагу белой пены,
Я был с тобою схож. Но высохла вода.
Лишь плавают на дне остатки старой пены.
v
Ленинград, Ленинград — и каналы твои,
Ленинград, Ленинград — сердце бьется в груди,
Ленинград, Ленинград — над водой и Невой
Призрак странный встает в свете ярких лучей.
Он идет по изломам твоих
площадей,
Как Христос он парит над простором морей,
Через этих домов разноцветную ширь
Он идет как законный и свой гражданин.
Этот призрак... — он будит волненье в крови,
Он знаком до последней, последней строки,
Мы бывали не раз, руки взявшись вдвоем
Под рассветом и ветром пустынь и огня.
И теперь он глядит, он глядит на
меня,
Расширяя обрезанный камнем канал,
До бесстыдства покоя, до слабости рук,
Уводя от петровских излучин и лук.
И завет он туда, где и сам он
двойник,
Где и воздуха нет, чтобы бросить свой крик,
Где вся прошлая плоть облеклась навсегда
В белый воздуха мрамор и вечную даль.
Там смогу я рукою коснуться
друзей,
Что от рук здесь укрыл и сокрыл мавзолей,
И запеть в белом хоре под сенью светил
Как прекрасна та жизнь, что я горько прожил.
Оттого, оттого я гляжу и молчу,
И над темной водою беззвучно скольжу,
Нет, поверь, не забылась ничья голова,
Не пропала, не сгнила раздумья волна.
Все лежит, все молчит темный
грязный канал,
Он встревожит тебя как безумья накал,
Ты пройдешь по мосту и падет голова
На подставленный локоть прошедших отрав.
v
О, Боже! Свобода — свобода.
Свобода —
свобода —
свобода.
Свобода. Свобода.
Черемуха
Над речкою склонилася черемуха
в цвету,
Как будто дарит девочкам сережки и красу,
И тихо белопенная им шепчет на ушко,
Что самое-то времечко влюбиться горячо.
Черемуховой свежестью покой
мой унесло,
И реченька журчистая ей вторит как на зло,
Что то, что не долюблено весною под луной,
То не вернется осенью и лютою зимой.
Ах, сводница-черемуха, все знаю
я сама,
Как кратка наша молодость и как любовь мила,
Но где же тот, кто юную мою душу прельстит,
Иль мостик нашей встречи еще жэк не замостил.
И что же все же делать мне, когда
уж столько лет
Сама себе черемуху я ставлю на буфет,
Проходят парни многие вдоль моего окна,
Но видят лишь черемуху, а вовсе не меня.
v
Стисни зубы и жди конца,
Конец не заставит ждать,
Было бы только желанье творца
И легкую смерть даст.
А если трудно, пока живой,
То твой карандаш с тобой,
Покуда шевелится он под рукой
Еще не окончен бой.
v
И вмешиваясь в спор
полувековый,
Подхвачу я красное словцо,
В этой жизни умереть не ново,
Но и сделать жизнь — не удалось.
v
Брошусь в траву. И прикрою
пространство,
Что обнять я могу распростертостью ломаных рук,
И прижмусь я к земле, как к груди, что с немым
постоянством
Ожидает меня, чтобы дать избавленье от мук.
И услышу я птиц, наконец,
половодье хмельное,
И кукушка сочтет уж не годы, а дни для судьбы,
И на небо взгляну, что здесь стало вдруг снова
большое,
И уж будет не больше, коль всеми я буду забыт.
Пусть на краткие дни, но владею
я долей отчизны.
Этот лес для меня будет песни свои напевать.
А года... а года для поэта всегда ведь излишни,
От судьбы и людей повелось почему-то так встарь.
v
Запеклось на сердце слово
Мукой, пыткой и слезой,
От страдания немого
Нет исхода под пером,
Путь мой долгий на Голгофу
Сквозь пустыню, вдоль людей —
Так поэту стелет софу
Этот край уж столько дней.
v
Ноги я омою
Чистою росой,
Лапотки одену
И пойду домой.
Долгая дорога,
Темен древний лес,
Лишь одна подмога
Солнышко с небес.
Да пичужки звонко
Песенкой меня
Провожают долго
До заката дня.
Да у тихой речки
Я напьюсь воды,
Человечьей речью
Сон ей не взмутив.
А дорога длится
Вдаль, и вдаль и вдаль,
И конец ей снится
Тихо, как печаль.
Из Есенина
Радость моя — прощай.
Красные дни отзвенели.
Встречи грядущий май
Веревкой лежит в колыбели.
Радость моя — прощай.
Мы не создали рая.
И жизни пустой сарай
Без жалости я оставляю.
v
И.Ж.
Когда я шел сквозь край родной
Голодный, брошенный, раздетый,
Я имя не шептал твое,
Я позабыл твои заветы.
Дорога шла моя трудна
Сквозь пустынь деревень и пашен,
Никто мне не дарил огня,
Платок ничей не бился в махе.
Один — среди большой страны,
Один — с
огромной долей горя,
Один — пред
призраком земли,
Что скоро мне заполнит горло...
И вот попал я в страшный дом,
Где лиц оскал вокруг звериный,
Где ты виновен весь, кругом,
Ломают волю как калину.
Но нынче через весь содом
Твой образ вновь мне выплывает,
И слез сухой и грустный ком
Твое мне имя вымывает.
И вера в встречу вновь пришла,
В лицо смеюсь я наглым крикам,
Ты, девочка, моя душа,
Я не забыл тебя...
v
Сижу за решеткой в темнице
сырой,
На волю гляжу безнадежно,
И тянется в небе косяк журавлей,
Свой путь совершая неспешный.
Летите, летите, мои журавли,
Летите над милой отчизной,
Над теплым простором родимой земли,
Где мне уж готовится тризна.
И только, вожак, задержись над
крыльцом,
Коль милой увидишь платочек,
Вскричи ей, скажи ей, что я под судом,
Палач свой топор уже точит.
И все же вскричи, что и под
топором,
В мгновенье последнего взмаха
Мелькнет мне последним, последним лучом
Ее силуэт и рубаха.
v
Пробилась первая слеза
Из сердца женщины-гордячки,
Как будто пала вдруг роса
На пустынь в суховейной спячке.
И столько в ней слилось утрат,
И столько боли в ней дрожало,
Что руку мне она прожгла
Как капля белого металла.
И я простил за все тебя —
За подлость, честность и растраты,
Ведь я взглянул в твои глаза
И не увидел катаракты.
v
Тот крест, что выпало нести,
Неси, не веря в снисхожденья,
Какие б ни были пути
Поэта всюду ждет прозренье.
На всем ты должен отыскать
Приметы чьей-то бывшей боли,
С своей мешая часть-на-часть,
Кричи и пой усильем воли.
И не желай на дурака
Пройти дорожкой боковою,
А только там, где жжет строка
Свою страстию немою.
v
Все думы, думы, думы,
Горе думы с вами,
Покачнулись тумбы,
Наплыли туманы.
Медленно находит
Из далеких клеток,
Сны меж явью бродят
Рыбой между сеток.
Все о тех же болях,
Все о тех же страхах,
Как найти раздолье
В очевидных крахах.
Как на белый омут
Бросить поплавочек,
Столько там уж стонет
Утонувших квочек...
Ни к чему рыданья,
Стон услышат редко,
Гордые дерзанья
Расстреляют метко.
Расстреляют метко
Гордые дерзанья,
Стон услышат редко,
Так таи рыданья.
v
И уколола, и вошла весть словно
шприц в кровавье мяса,
И строчка пала на гортань как твердо пущенное
лассо,
И распахнулся мир на свет и тьму в ужасном
очертанье,
Куда ведет кровавый след от чьих-то дней в разряд
преданий.
А было все вокруг светло, как
будто мрак не народился,
Пылал чарующий закат, и кот своею лапкой мылся,
И чернота грядущих дней в твоем струей лишь
сердце билась,
И без надежды, что придет какая где-то чья-то
милость.
v
И.Ж.
С воли ветром подуло
От печальных берез,
Унеслись мои думы,
Сердце сжалось до слез,
Все мне видится садик
В отдаленной стране,
Где девица гуляет
День и ночь при луне,
И негромкую песню
Мне о воле поет
И о камере тесной,
Что мне сердце гнетет...
Ах, не пой эту песню,
Дева, радость моя,
На распятии крестном
Я забуду тебя,
И на гроб свои слезы
Ты не смей отряхать,
Пусть гуляют морозы,
И шагает солдат.
v
Ветры и метели. Светлый звук
луны.
Пушки и турели метят точкой дни.
Проживает важно где-то серый кот,
Мягко и вальяжно по дому бредет.
Эти развлеченья мне уже смешны,
Дело ли, безделье не заполнят дни,
“Граем-граем-грахом” — все один напев,
Скучным вертопрахом спит под койкой лев.
А еще за далью корабли летят,
Парус светлой шалью бросив на закат,
Вот и все привычки, вот и вся судьба
Ставить закавычки, петь роскошность дня.
v
И.Ж.
Давай я побуду с тобой.
Ты сейчас в аэропорту и ждешь с нетерпеньем
самолет.
Родственники вокруг дают тебе последние
напутствия.
Но ты не слышишь их, ты далеко от них, ты уже со
мной, потому что и я ведь с тобой.
Перекрестком далеких прожекторных лучей мы
встретились с тобой.
И под нею, под точкой нашей встречи мили и
километры, земля, колхозы и дурдома.
Все это внизу под нашим взглядопожатьем — заводы и
водопады.
Гавани и пашни, все, все, все и лишь звезды, нам
родные, смотрят на нас, а мы на них, отвратив
взгляд от недоброй земли.
Так запомним время нашей первой встречи после
стольких прожитых эпох —
2 июля 1972 г. 10-00 мск.
Гостевая книга |
| |