Третья Небит-Дагская тетрадь
|
Глаголы
на крови Третья Небит-Дагская тетрадь |
Л
Л.И.Б
Я откровенным прозаизмом
Скажу тебе свои слова
И я последний вопль бросаю
Как тот уж тонущий пловец,
Завидевший идущий лайнер
С Монтевидео в Майнсарец.
Что было после
— я не знаю.Л
Убит. Расстрелян. Отлучен от церкви.
Повесился. Спился. Сошел с ума.
А тот по каторгам. А тот
Вот краткий перечень. И что ж это за лица?
Убийцы? Каторжники? Гадкие воры?
О. нет, увы, то русские страницы
Изящной музы, захлебнувшейся в крови.
Л
И долго к нам пропетые их песни
Доходят, словно стон из под земли.
А сколько еще песен в тьме кромешной
Стремятся к нам, но так и не дошли.
Л
А где же наше Вестминстерское аббатство?
Под Псковом? Новгородом? В Персии? В Тайге?
Тысячелетним равномерным святотатством
Рассеяны их кости по земле.
Л
Да что ж это за странная причина?
Иль каннибальства все еще приятен дым?
И мразь, при жизни пахнущая мертвечиной,
Все тот же пляшет танец по костям святым.
Л
А вспомни, как ходил поэт стихами сдавлен,
В мечтах вдыхая запах черных строк.
Хотел он людям бросить сердце стансом,
Но есть закон
И думал он
— Джордан Бруно, Коперник,И недоуменьем вновь вздымались брови
—Л
Как радостно в поход мы вышли,
И как свернула вдруг судьба,
Что рабство стало строем мысли,
А мысль
Л
...и бросить им в лицо железный
стих,
облитый горечью и злостью.
Можно запрет наложить
На имя, на книгу, на скрипку,
Можно сердца отравить
В зародыше белой бутылкой,
Можно собак натаскать
На запах несломленной кости,
Можно заставить слагать
О счастьи плясать на погосте.
Можно заставить пустить
Пулю себе в надбровье,
Можно заставить мести
Объедков ваших окровья,
Лишь
Л
Годы кромешные, года тяжелые
Переложили проблески весны.
Годы зазорные ложью огромною
Все еще тянутся гарью тоски.
Годы особо пустой изощренности,
Годы зажатых средь треска всех чувств,
Годы без радости, годы без совести
Вами России опошлена суть.
Л
Полететь бы в поднебесье,
Отряхнув на землю прах,
Иль уйти б, уйти в Залесье,
Где густой и сладкий мрак.
Иль спуститься бы в пещеру,
В глубину архейских лет,
Пусть извилистые щели
Нам промерят плоскость тел.
Может быть залезть на туту
Растрясти неспелый рой,
Или взять судьбу за руку,
Изорвав враждебный крой...
Или все ж забыть про счастье,
Рассуждая неспроста,
Что довольство и забвенье
Не нуждаются в стихах.
И приняв законы мира,
Что начертан на рублях,
Делать то же, что другие
В поисках железных блях.
Л
Парой крыл взмахнувши над тоскою,
Над безумьем устаревших уз
В белые звенящие метели
Я лечу искать неспетый звук.
Белыми метелями подернут
Весь простор полуденных полей,
И без края и любви развернут
Горизонт бесцельных долгих дней.
Памятью несбывшихся причастий
Мне уже не дышит эта степь,
Оборвались прошлого запястья,
И забылись ласки прошлых нег.
Отошли навеки все узоры,
Вышитые сердцем по песку,
И теперь лишь пустоты упоры
Л
Подлая чернь, не болтай о свободе,
Свобода тебе не нужна,
Ты рабству доволен, и в нем твоя доля,
Рабу ведь не нужен талант.
Подлая чернь! Прекрати разговоры,
Что кто-то тебя ущемил.
Ведь это и есть твоя тайная воля,
Чтоб зависть за силой укрыть.
Глупый обломок, бездарный потомок
Встававших под пули отцов
Л
К великому русскому слову
Привязали гирю свободы,
И там, где была красота,
Стала мразь и тоска.
Л
Среди этого дерьма
Как же может прозвучать
Муза светлая моя
Л
О, напуганные поэты,
Перекрашенные брюнеты,
Переставленные комоды,
Лакированные колоды.
В вашей страсти одна лишь участь
Пить и жрать и, икотой мучась,
Разбазаривать на прокат
Обмусоленный рифмой закат.
Ваши песни как свинье хрюшек,
И хайло из бумажных рюшек,
Как на блюде филе поросенка,
Разглядеть и узнать не долго.
И мечта у меня
— огнеметЧтоб сказал наш потомок
— ПустоЧтобы время захлопнуло щеки,
Смывши ваши пороки и сроки,
Чтобы вам на осадок души
Каплю страха внушили стихи.
Л
Как давят гной из застарелых ран
Так я выдавливаю из себя решенье
Еще немного светом подышать
. . . . .
Сквозь зубы, стиснутые болью и тоской,
Выцеживаю я свое решенье
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Л
Ах, не любите, девочки мальчишечек
приглядненьких,
Ах, не любите, девочки, в ком брови соболя,
Ах, не поддайтесь, девочки, на красоту нарядную,
На губ кораллы красные и жгучие глаза.
На рук пожатья долгие
— ох, не хмелейте, девочки,И на слова речистые
— спасайтесь, как нечистого,...А головы посадочка и стройная осаночка,
А личико овальное, где кровь и молоко,
И звал меня он лапочкой, своею милой кралечкой,
И расцветало солнышко... а нынче вот темно...
Ах, дура, дура, дура я, да что же я наделала,
Какого ж ясна сокола я утерять смогла?
Ах, девочки, не верьте вы тому, что наплела я вам,
Любите вы молодчиков, пусть будет счастье вам.
Л
Не тако, рече, река
Стугна,
Худу струю имеет,
В водах своих затвори
Князя-уношу Ростислава.
Слово о полку Игореве
Прошло сто лет.
Кипели битвы.
Кочевники вторгались в Русь.
Цвели поля.
Меды варились.
А для тебя все горек миг —
Миг смерти уноши на Стугне
В худых струях холодной тьмы,
И в древесах ты слышишь всхлипы
Тоски, и горя и беды.
Прошло сто лет.
Звенели битвы,
И моры шли по всей Руси.
Но пред тобою не забыты
Мгновенья смертной тишины.
Кто был тот уноша на Стугне?
Что он тебе? Кто ты ему?
Какую боль в той речке лютой
Сквозь столько лет донес испуг?..
Забытыми мы сходим долу.
Лишь сорок дней нам память друг.
Ах, если б был и мне дарован
Такой же звук на струях Стугн.
Л
к Т.С.
Вот и кончилось бабье лето.
Отцвели уголки земли.
Улетела негромкая радость
Утоленной в тебе тоски.
Разбежались тропинки по склону
Как потоки весенней воды,
Разлетелися ветру навстречу
Две не очень удачных судьбы.
Раскрошилися крошки цемента,
Что скрепляли сердец обман,
Исчерпался нам незаметно
Капли счастья цедивший кран.
И пошли наши локти порознь,
Отдавая свое тепло
На нагрев случайных березок
Тополек
Тополек обрезанный
Ржавыми зубами,
Что стоишь под ветрами
Наклонясь в печали.
Не прикрыться веточкой
От дождя и стужи,
Не коснуться вербочки
Хмарями осенними
Не взмахнуть крылами,
Лишь надежд весенними
Тешиться мечтами.
Вспоминать про летние
Дни тепла и света,
Вспоминать про женщину,
Что тобой согрета.
Что однажды ночкою
Ствол твой обнимала
И в избытке счастия
Ветки целовала.
И шептала милые
Речи и созвучья,
И слеза пролилася
На листву и сучья.
А теперь под ветрами
В боли и печали
Мне об этой женщине
Шепчешь ты стихами.
Тополек загубленный
Ржавыми зубами
Л
Совесть и закон хранили
Крепостных людей бока.
Катерина и Фонвизин
Все ж жалели мужика.
Для раба закон не писан,
И для смерда нету прав.
Но ведь он к коням приписан
Гладиаторы, изгои,
Парии, жиды и шваль
Как-то все же находили
Для себя хоть призрак прав.
Только в милой нам России,
Что поэт любить нас звал,
Все поэты есть и были
Всех бесправнее собак.
Л
Стихи
— это дети мои,Стихи
— это руки мои,Стихи
— это горе мое,Стихи мои
— дети мои.И пусть они приживутся
Воробышком, а не искусством.
Юбилейные
(11 ноября 1971 года)
Фарисеи поют дифирамбы,
Фарисеи фанфарой звенят,
Фарисеи нафукали ямбов
Про твою красоту и наряд.
Фарисеи клянутся любовью
И расфыркались как рысаки
О великой и славной доле
Извращенной твоей строки.
Фарисеи, скрипя зубами,
Даже книжку твою прочли,
Чтобы только зарыть, как в яму,
Что кричал ты от злой тоски...
Федор, Федор, не верь фарисеям,
И тебя б ожидала судьба
Пусть не плац
Ведь они же, упершись коленом,
Замотали Булгакову рот,
Солженицин бездомным кадетом
Одиноко Россией бредет.
Вознесенского и Евтушенко
Раскастрировал фарисей
И при этом надменно и дерзко
Петь про славы и счастье велел...
Федор, милый, да что за блядство
В помазанной России моей,
Да на что же ей это упрямство
В кандалы одевать людей?
Кто?
Кто оставил здесь эти следы,
Гады какие здесь только прошли,
Быстрой тенью мелькнувши вдали?
Кто звонит телефоном во мрак,
Глубже боль разжигая в кострах,
Белым днем запираясь в кустах?
Кто следит за движеньем моим,
Грязным глазом косится своим,
Будто тать за движеньем ночным?
Кто не выйдет, сказав
— это я,Кто бессилен в открытой борьбе,
Где искусство защитником мне
Было всюду и будет везде?
Кто бы ты ни был,
Говорю я
Л
О, Боже, как мне самому
Наскучили все эти стоны,
Но что же делать я могу,
Когда в душе все эти звоны.
Хотел бы вновь я вам пропеть
Про мир любви
Упрек бросающий
— постой,Да ведь среди самых страшных мук,
В кругу девятом измудренных,
Страшнее всех, что спел ты звук
Сквозь телевизор отключенный.
Не петь тому, кто может петь,
Иль петь, лицо уткнув в подушку,
Ужаснее, чем сама смерть,
Чем колесо или удушье,
Чем долгая натяжка жил,
Чем сапожок испанской мерки,
А я ведь этой мукой жив
Уж столько лет без пересменки.
И столько проглотил я слов,
Что вы могли б шептать любимой...
З-за тупоумия ослов
Вы давитесь сухой кониной.
Л
...зачем ты лиру бьешь ребяческой рукой,
Что не труба она погрома?
А.Фет
Я сам рычу в трубу погрома,
Но прошлых труб мне скучен звук.
Хочу стрелу урвать у грома,
А лью слезу совместных мук.
Во дни и ужаса и гнева
Проклятья к небу распылял,
Но прибегал как из кордона
Принять твоих прозрачных капль...
О, где же логики таинство?
В моей душе сплелся твой стих,
Так речки тихий звук струится
Сквозь молнии слепящий миг.
Полет
Внизу плыла земля,
Расчерченная бледно
Туманами и ветром
И ранами морей.
Внизу плыла земля,
Плыла неторопливо
Беззвучно и лениво
И будто бы ничья.
Плыла, плыла земля
Навстречу черных смерчей,
Галактик и созвездий,
Глядящих с высоты.
И мир казался пеной,
Разбитой по Вселенной
От взмаха той руки,
Что ждет конца строки.
Казался мир собраньем
Таинственных созданий,
Что ждут с твоей души
Сознания пути.
И мир казался строем,
Напрягшимся к отпору
К вторжению лица
И лишь одна Земля,
Плывущая под ветром
Космических запретов
Л
И не безумие, и не бесстыдство
Шептали для тебя набросок строк,
И не орудие для волокитства
Из строчки сделать я хотел и мог.
И не раскаянья самопожары
Рвались из под усталого пера,
И не сиреневый туман обмана
Завел на плоскость белого листа.
И не исканием самопознанья
С губы запекшейся слетал вопрос,
И не забавами для подражанья
Залег на сердце пепел горьких грез.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А лишь надежда, чтоб хоть малой долей
Душе усталой обрести покои.
Л
Как песчинку гонит ветер по дороге,
Где я буду ночью, встречу где восход,
Нет, не надо лучше эту мысль ворочать,
Где луна застанет
Странно и забавно и смешно немножко,
Отчего такая крутоверть судьбы,
Много ведь не надо, мне совсем бы крошку
Радости и счастья и еще б любви.
Я ведь не прихотлив, я совсем не Байрон,
На терзанья злобы жизнь я не сорил,
Но от равнодушья ненависть удушья
Сердце разорвало в мелкие куски.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Как песчинку ветер гонит по дороге,
Где я буду ночью, встречу где восход
Л
Вы видели, как травят волка?
Как вслед несутся кобели,
Как вся зафлаженная холка
Прочесывает все углы,
Как в упоеньи страсти зверской
Ловцы, собаки и псари,
Вдруг став одним к крови довеском,
В одно сливая горла крик
Ату
— Ату — согласный вопльИ вся знакомая природа
Вдруг расступилась перед ним,
И шаткой стала тяжесть свода
И вопль последний пред развязкой
Он в небо выбросил плевком,
И звук тягучей массой вязкой
Быть может содрогнул ваш дом.
Он долго плавал над полями
И впитывался в цвет зари,
Его кровавыми глазами
Смущенно глядя этот мир.
Вы видели, как травят волка?..
Л
Читатель, рифмой поперхнувшись,
Узнай, что думал я при этом
Л
Бессмысленные укоризны
Ненужные
И для каких
— для нужных ль целейУпружие и домоганье
Напор
Л
Есть наслажденье сладострастное
Ногой окованной в лицо и грудь
Слегка с оттяжкою и без пристрастия,
Лишь бросив искоса на связи рук.
И это тоже
— о, сладострастие,О, эти радости, что хамам сладостны,
На крест распятия побрызгать соль,
О, Боже сладостный, да как же пакостны
Те, что поэзии вершат судьбой.
Л
Забавы кончились. Взгляни в глаза пернатых,
В них серый блеск отсутствия стоит.
Не упадет из них слеза утраты.
Лишь серый блеск отсутствия стоит.
Забавы кончились. И все, что были цели
Угрюмый блеск разграбил и пожег.
Не закричишь. Не вскрикнешь. Не взлохматишь.
Все, все, что было, выжег их поджог.
И перепробовавши все движенья,
Все то, что гений музыки вложил
И прошептал, все взрезав вены пеньем,
Ты вновь стоишь пред пустотой пути.
Л
Оловянный взгляд тоской строки не застишь,
Оловянный ль взгляд плевком стиха смутишь,
Это же ведь взгляд к смертям привыклой тати,
У печи такой же взгляд таил фашист.
И напрасны боль и жар твоих мучений,
Строчкой не пробить коросту этих душ,
Посмотри
И смахнув плевком
— решивши — нынче росыЛ
Неужто есть блаженные места,
Где есть свобода рыться для творца,
Неужто есть такой желанный берег,
Где можешь мысль свою струить как Терек?
И где не той заботой огражден,
Чтоб не чинить кому и где урон,
И где твоя струя огня и мысли
Не задрожит от взмаха чьей-то кисти...
О, как мечтал бы петь я в том краю,
О, как желал бы жить я в том раю,
И там бы не был бы мне тягостен закат,
И кровью дней не жглись мои уста.
Л
На коралловом острове
Ветры иль арфы поют,
На коралловом острове
Солнцу неведом недуг,
На коралловом острове
Море, кокосы, покой,
На коралловом острове
Время не мерят тоской.
Там в океане
Средь солнцем залитых равнин
Стройной бизанью
Черкнет горизонт чей-то бриг,
Жадным набегом
Волна налетит на песок,
Или же снегом
Взволнуется чаек мирок.
Но от бегущей
Все дальше и дальше волны
Морем и сушей
Я здесь отделен и укрыт.
Знаю я румбы
Страны, где неведом покой,
Но не ищу их,
Закинув лицо на восток.
На коралловом острове
Ветры иль арфы поют.
На коралловом острове
Солнцу неведом недуг.
На коралловом острове
Море, кокосы, покой.
На коралловом острове
Время не мерят тоской...
Лихая пиратская
Руке привычна нам усталость
Эфеса верного клинка,
И нет раздумия на малость
Слегка насквозь пронзить врага.
Широты южных океанов
Нам как распаханная степь,
И след груженных караванов
Нам прочертил тропу судеб.
Распахнуты навстречу ветру,
Навстречу буре и судьбе,
Свободы и презренья рекрут
Стенай, срывай нам буря парус,
Адмиралтейства
Контрабандисты
Шторм и шквал. И черные причалы.
И костры таинственно в ночи.
Чем сегодня нас встречают дали?
Что сулят ночные рубежи?
Шаткое шуршание обрыва,
Под ногой чужих камней тропа.
Через перехлест чарыг и ила
Час условный кличет нам сова.
Шуткою затвор вдруг щелкнет сухо.
Тишина качнется. Чиркнет звук.
Нет, то не для нас землю взбивали пухом.
Но и мы не для таких услуг.
Л
Ветер над пустотой песков и солончаков,
Горы под пустотой солнца и безразличья,
Редкие отголоски забытых и злых ишаков,
Да иногда песок взовьется воинственным кличем.
Это таинственный мир, где нет для тебя ответа,
Это земля, где вдруг потрясет ничтожная ветка,
Это пространство дней, где времени нет движенья,
Века прошли и ушли, не испытав сложенья.
На вершине Балхана
Разлеглися усталые горы
—Сколько взглядов и сколько размыслий
Вы впитали сквозь поры свои,
Но все те же тягучие мысли
Эти линии будят в груди.
Как? Зачем? Для чего? В чем истоки?..
О, бессильность людского ума.
Где же взять мне конечные строки,
Чтоб закрыть сей вопрос
Л
Свежестью подуло из далекой рощи,
Тихий звон цикад смягчает тишину,
Аромат забвенья тает над полями,
Ночь смежила очи, отойдя ко сну.
Как все достоверно в этом дивном мире,
Изначально сладко дышит мрак ночной,
Лишь глаза звезды в созвездьи милой Лиры
На меня глядят сквозь время и покой.
На меня глядит звезда из мрака ночи,
Словно отыскав сквозь боль и долгий путь,
Словно бы лучом сказать мне что-то хочет,
Словно бы покой с моей души смахнуть.
О, Звезда Судьбы, и речь твоя мне внятна,
Только где ж ответ на тот вопрос простой
Л
Чайки и альбатросы
—Здесь средь опасных и грозных
и ветром ревущих широт
Снова я чувствую, снова
как сходит улыбка на рот,
Как разлетаются брызги
встающей из пены любви,
Как прожигают мне искры
коросту усталой души.
Ветер
— ревущий ветерИз “песен Грузии печальных”
Или убей
— иль дай мне жить —Или убей
— иль дай мне жить,Или убей
— иль дай мне жить,Или убей, иль дай мне жить,
Ведь этой жизни краток миг,
И жизнь пройдет
Или убей, иль дай мне жить,
Ведь может быть последний крик
Я бросил в белые туманы,
А завтра ждет меня
Или убей
— иль дай мне жить...Вступление
На грани жизни и сомнений,
Перебирая прошлый путь,
Любви восторги и мученья
Вдруг с горькой силой оживут.
И взглядом, солью слез одетым,
Ты вызываешь милый звук,
Любимый образ в чудном свете,
И память ласк, и память мук...
Прошедшее
— как будто снова,И обостренней и жесточе
Ты мнишь, казнишь и спор ведешь,
Зачем ты спешкою короче
Те дни кромсал как старый клеш.
Зачем не мог тех дат значенья
В гордыне юной осознать,
Зачем спешил другие тени
Из мглы грядущей вызывать.
Зачем тот миг, что был с тобою,
И руку ту, что ты держал,
Ты, ненасытный как в разбое,
Спешил, спешил скорее смять...
Ах, если б было возвращенье,
И был бы оборот времен,
Как знак “возврат” над мостовою,
Иль средство старый встретить сон...
Но в времени
— все есть навечно.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И лишь пером сжимая руку,
Клочком надежд явленье нам
Л
Белые ночи, белые ночи
Мечтой поэтической стали короче,
С надеждой на встречу и с жаждой чудес
Иду через пепельно-каменный лес.
И следом, как пыль, легкий запах мечты,
Ее аромат растворился в ночи,
Расчисленных чисел чуждается мрак,
Где чернь с серебром опьяняет как мак.
И сквозь полумрак недостроенной ночи
Глядят на меня твои черные очи,
Глядят на меня два прекрасных числа
Чужая черта от чужого ключа,
И сердце разбито как взрывом луча,
Лишь белых ночей мышьяковистым ядом
В дурмане чудес вдруг почудишься рядом.
Сон Тамары
(шепот)
“Я буду приходить к тебе глухою ночью
В безумства краткий час усталого ума,
Я буду приходить неясной зябкой дрожью,
Когда утихнет шум, качающий дома”.
“Я буду приходить к тебе пятном неясным,
Что взор вдруг обожжет сквозь плотность сжатых
век,
Я буду приходить
“Я буду приходить, напевы отнимая,
Что тверды и ясны при свете дневных дум,
И буду петь свои, мечты свои слагая
О счастьи неземном сплетенных тесно уст”.
Л
Чем же обольстили эти груди,
Чем же обольстили вдруг уста,
Чернотой струящиеся кудри
И безумье жаркое в очах
Ах, пройди вся жизнь моя через страданье,
Пусть тоска загложет статок дней,
Только бы испить в твоих глазах признанье,
Что не чуждый хлад ты чувствуешь ко мне.
Л
А вспомни
—Не позабудь
—Не будет счастья
—О том, о том
—Л
И жалею и плачу
И безумно желаю любви,
Неужели растрачу,
Что от жажды хранил и копил,
Неужели под ветром,
Под жестоким напором судьбы,
Как усохлая ветка
Буду брошен у чьей-то тропы,
Неужели не вылью
Боль горячую в омут степей,
И какой-нибудь гнилью
Отравлять буду хохот ночей.
Как стянули всю кожу
Звуки этих утрат и прохлад,
Верю я
Может нам эти зимы
Признак новых ледовых эпох,
И поэты погибнут,
Лишь стихами усыпавши мох...
В том ль кручины причина
—Л
Так пейте же кровь что струей из аорт,
И жилы мои как вискозу на корд,
А плоть с витаминной мукою мешайте,
Варите желе в алюминевой шайке.
А боль пригодится на долгий засол,
Чтоб ею поперчить свой пресный рассол,
А сердце, чтоб кровь не прогнало на гной,
Спешите скорей опустить в фурмарол.
Забавой и пользой поэт будет жить
В сказаньях и флоре слепых ваших кишк,
И будет звучать долго-долго струна
Неслышно для вас и невнятно для вас,
О том, что поэт прожил жизнь нелегко,
Себя самого раздарил на поток,
Разграблены были святые слова,
Но
Л
Ну и что же! Я корявый,
Я бездарный графоман
История КПСС
(краткий курс)
Убили богатство. 1917.
Убили трудолюбие. 1930.
Убили знание. 1937.
Убили идею. 1968.
Теперь добивают остатки искусства.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ну, кого же дальше, Россия?
Л
Как маразмирует страна,
И как глядеть на это больно.
Какой-то глупый декаданс
Под соусом соцреализма
В искусстве вытесняет страсть
Гляжу балет - движенья нет,
А есть излом и дрыг ногами
Под бытовой набор примет,
И музыки иссохший камень.
Пришел в кино
— а там все ж то,Мазки, и плоскость и глаза,
Как дыры вывернутых пробок,
Вот живописности устав
Однообразный, как хвороба.
А уж про то, каков певец,
Сосущий микрофон что соску
Все пошло, натужно, мелко,
Нигде нет внутренней свободы,
Лишь мнения чужого гнет,
Что выжимает в строчки воду.
Нет ни восторгов, ни борьбы,
Ни радости
Вот непридуманная драма
—. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Как маразмирует страна,
И как глядеть на это больно,
Когда ты знаешь, как она
Могла б раскинуться привольно.
Л
Англичанин
— гордится.Л
По разбитым щекам
Били долго и мерно,
По кричащим строкам
Сердце метили верно,
На безумье ночей
Отвечали ухмылкой,
Я кричал
Я кричал и стенал,
Бил в пустотные стены,
И швырял весь свой шквал
На холодные вены,
И звенела струна,
Как пред землетрясеньем,
Как металла накал
Перед мигом шипенья,
И сама пустота
Содрогалась под пыткой,
Этот звук не из рта,
Этот шквал из забытья,
Но в зажатые рты
Вы вцеплялись зубами,
Чтоб сочувствья костры
Не сожгли ваше знамя,
И что билось в груди
Вы рубили жестоко
Для спасенья ль семьи,
Для сохранности ока ль,
И теперь опустев,
Как сосуд при зачатье,
Обжигающий гнев
Вы сметаете платьем,
И теперь в пустоту
Вы смеетесь над страхом,
Вы причастны к костру,
Вы коснулися плахи.
Л
Россия, Россия, Россия,
Немые твои пустыри,
Раскопки твои вековые,
Твой вековые мечты.
Россия, Россия, Россия,
Безумная доля Земли,
Летят над тобой как немые
Неспетые песни твои.
Россия, Россия, Россия,
Спесивые руки зимы
Обняли тебя и смутили,
И губы твои обмели.
Россия, Россия, Россия,
Но жди
Твои отогреются губы,
Раскроешь ты ярко глаза,
И будут немолчные трубы
Трубить, как прекрасна земля.
Россия, Россия, Россия...
Твои вековые мечты...
Но только
У телеэкрана
Два дурака болтали о свободе,
Что знает лишь ЦК ее природу
И мудро указанья раздает,
И от того у ей гигантский взлет,
Непонимающий есть идиот.
Два дурака болтали о свободе,
И что свобода наша лучше всех,
А там свобода только для урода,
И для богатых служит лишь утех,
И вообще, в свободе только грех.
Два дурака болтали о свободе,
На космос выпучив свой глупый взгляд,
Мешая с глупостью змеиный яд
Клевет, необновляемых ни с роду,
На простака рассчитанный заряд.
Два дурака болтали о свободе,
О том, как счастлив должен быть поэт,
Когда в штаны народные одет,
Вином народным тако же согрет,
А также чтим, любим своим народом...
На тут я дернул шнур, вскричав
—
На смерть поэта
1
Вот еще одного не стало...
Вымирают. Уходят.
Как печально, печально, печально
2
...Знать, что есть где-то тот, который...
Впрочем, надо ль напоминать.
Знать, что есть человек, готовый
Все прекрасное в сердце принять,
Знать, что здесь где-то ходит рядом,
На одной ведь, на этой земле,
С отраженным от нас же взглядом,
Кто сложил нам великую песнь,
Кто хранил чистоту русской речи,
И держал из последних уж сил
Огнь в великой, но гаснущей печи
До тех пор, пока сам не застыл.
Знать, что где-то хоть ты существуешь
А теперь... Боль ворвалась нам в уши
Хриплым звуком чужого чтеца.
3
Ты ушел, и оборвалась связь,
Может быть уж из последних,
Что хоть слабо, но вязала нас
С временем цветенья русской песни.
4
А я все слал тебе стихи,
Чтобы найти в тебе участье,
А ты лежал уж под “Лучом”,
Последних доз считая части.
Был важен ритуал врачебный
И мудр настрой свинцовых плит,
Но диагностики учебник
Не мог все раны им открыть...
Не знаю я, читал ли ты
Стихи мои любви несчастной,
Лучом прощальной красоты
Дошли ль в разрыве болей частых,
Дрожал ли слабый карандаш
Над строчками тоски и боли,
Мои созвучья, не дыша,
Глотал ли ты остатком горла?
Не знаю... Но... о, если б было
—Песни вавилонского пленения
1
На реках вавилонских
Слезы я лью о Сионе.
В городе, где ложь и злато,
Иуды поля вспоминаю,
Свой Ханаан золотой,
Млеком текущие реки,
Горы в зеленых лесах,
Запахи милой отчизны,
Кружатся над головой,
Спать не дают по ночам,
С сердца печаль исторгают,
Как мне забыть милый край
2
В краю всех слез вдали от Гефсимана,
Вдали от предков дорогих могил
Влачил я жизнь свою бесплодно и туманно
И душу за мечтами лишь струил.
В краю всех слез и игрищ безрассудных
Вдали от предков дорогих могил
Толпою окружен чужой распутной
Я вспоминал про славы прошлых дней.
В краю всех слез без светлой благодати,
Напоенной дыханьем родников,
Без слов пророка указующих распятий,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Как страшен этот мир, где боль не дарит снов.
3
...И вспоминал я стены Ерихона,
И рев трубы, сотрясший все окрест,
И солнца диск, поправший все законы,
И ларец, доказавший свой Завет.
...И вспоминал я мудрость Соломона,
Ливанским маслом еще пахнущий наш храм,
И дым сожжения, и мирру благовоний,
И как не берегли наследственной нам.
...И вспоминал я про раздор сомнений,
Астарт, Ваалов блудодейство предпочли,
Кричал пророк, кровавой пенясь пеной,
Но сын Иуды не сошел с пыли.
...И вспоминал я град камней и серы,
И меч, взнесенный над лепечущимся ртом,
И ночь для жатвы не могла наполнить меру,
И рук простертости сквозь огненный содом.
...И вспоминал я солнца диск над пылью,
И долгий шорох сбитых вместе ног,
Продолженным путем тысячелетним шли мы,
Но не было средь нас, над кем светился рог.
...И вспоминал я женщин, юношей и старцев,
В постель всходивших, к львам и в страшный мир
огня,
Скорбевших, потерпевших и искавших,
Но верящих в приход святого дня.
...И вспоминал я муки всех исканий,
И как пророческий мы поняли вдруг шквал.
Но жизнь окончена. И то, что оставлял я
4
Эклесиасты звуки скорбных мыслей
Опять пришли на память невпопад,
О том, что мир наш суетой обрыскан,
О том, что пожелтеет вешний сад.
На всех делах, на всех занятьях срочных
Недоумение
На всем печать вопроса и бессмыслиц,
И мы лишь краткого залета мотыльки,
И пенье наше как пищанье устриц
Пред непонятностью сколоченной доски.
И потому для высшего полета,
Для всех мечтаний о рывке больших качель,
Для дерзкой жажды цепи бить илота
Вопрос есть страшный и пустой
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Эклесиасты звуки скорбных мыслей
Опять пришли на память невпопад.
Сонеты с неравновностопными строфами.
Последний стих в строфе имеет не пять, а шесть стоп.
1
Сквозь даль столетий многое смешно,
И многое нам кажется забавным,
Как это тонкое когда-то полотно,
Как зад с подушкою из старого романа.
Сквозь слюдяное мы глядим окно
На скачущие тени в ритме странном,
На пыл их клятв, преступленный давно,
И на сражений их “великие” тараны.
И лишь одно, что до сих пор влечет,
Что до сих пор в нас сердце замирает
И остроты своей не затупляет,
Что от Сафо до Мацуо Басё
В нас режет вены остро все еще
2
к И.Ж.
О, Солнце и волшебная Луна!
Как этот мир тобой наполнен ярко,
Нет для него прекраснее подарка,
Чем легким ветерком коснуться вдруг тебя.
О, Роза Рая и Безумство Сна,
О, Свет, слепящий как Электросварка,
К твоим ногам паду я как Петрарка,
Пусть нет надежды, что полюбишь ты меня.
И в горький зной тоски, и в жар дождливых лет
Я все же буду радостью венчаться
И буду петь, что знал я в жизни счастье,
И буду я кричать, что мир прекрасен,
Скажу об этом небывалым стансом
3
На белом чистом радостном снегу
Я имя милое весь день пишу,
И в пеньи звонком соловья весною
Я слышу радость разделенную со мною.
И радостью мне дышит влажный луг
И плеск весла над сонною рекою,
И в час тоски над горькою строкою
Твое мне имя раздвигает тесный круг.
И знаю я, что в крае дальнем без меня,
В твой сладкий сон мое вплелося имя,
Пробравшееся тропками глухими.
И в час, когда тебе на сердце душно,
Ты вдруг услышишь голос неизустный,
Что пеной грусти укрощает жар огня.
4
Вдруг стал весь мир лишь средством сообщенья
Для разделенных временем сердец,
И бережней храним листки общенья,
Чем с нисок жемчуга сметает пыль скупец.
И день, и час мы числим возвращенья
Для слов любви, опущенных в ларец,
Как тот азартный биржевый игрец,
Что все считает деньгам цикл вращенья.
И строчки пролетают сквозь туман
И мглу свистящей изморозью дали,
Вздымают ввысь их крылья светлой стали.
Но то, что было счастием вначале,
Все чаще рвет слезу густой печали,
Неужто мир лишь сообщенье и... обман.
5
Распетых песен долог путь к тебе.
Не нам легенды о скращенных расстояньях
И о любви, не тонущей в воде,
А веры жар, увы, мы утеряли в знаньях.
Но все еще храним призыв к судьбе
И в тайне призываем ко стараньям,
Чтоб вновь скрепиться трепетным касаньем,
Упившись горечью обманутых надежд.
И вот в размахе пожелтелых нив
И в сумерках к воде склоненных ив
Ты слушай песню, что тебе сейчас рыдаю.
И в звездочку всмотрись ты, не моргнув,
И напряги и обостри свой слух,
Ей тоже грусть свою я часто поверяю.
6
Я рад помочь сонетом на пути,
И рад развеять вихрь мыслей трудных,
Чтоб не пришли стремления в тупик,
Тебе дарил я слов запас свой скудный.
Берег я путь твой от шагов кутил,
Разменивающих жизнь в соблазнах нудных,
Оставь, их ждет расплаты призрак судный,
А нам сужденный путь сквозь тундру и тротил.
И счастье зацветающего дня
Мы распахнем как дверцу ото сна,
И солнца луч мы затеплим в своих ладонях.
И звезд шуршащих мы услышим лет,
И брызгой страсти мы украсим лед,
Придя к концу пути на запаленных конях.
7
к Лус С.
Как мне б хотелось вновь твои согреть
Ледышки рук над снежною метелью,
Ведь я гляжу веселый твой портрет
Под белою разлапистою елью.
Но много чаще в меланхолью я одет,
И мысль колотится бесперестанной дрелью,
Что нет, не мне твой негасимый свет,
Как море кораблю, засосанному мелью.
Не много радости мне подарил наш мир,
Поэт приходит в жизнь ведь не на счастье,
А чтоб принять в чужой любви участье.
И хоть о том себе твержу я часто,
Но твой портрет я не разбил на части,
Ведь может в нем судьба настройщика злых лир.
8
О, ласточка усталая моя,
Твои бы обогреть мне нужно перья,
Смести следы горчащего похмелья,
Чтоб жилка вновь забилась песенкой твоя.
О, ласточка несмелая моя,
Приученная жизнью к суеверью,
Хочу открыть твою я к солнцу келью
И страхи вымести из каждого угла.
Ведь наш с тобою путь еще не спет,
И мир еще услышит наш с тобой сонет,
Качаясь в такт его веселой звонкой теме.
И мы пройдем с тобою по полям,
И подмигнем с улыбкою скворцам,
И это истина
9
Покрепче обойми меня скорее,
Чтоб вместе резать волн упрямый шквал,
Как старый дедовский катамаран
Идет он легче и вернее к трудной цели.
Сомкни свое крыло с моим нежнее,
Чтоб между нами ветер не стонал,
Чтоб щели не нашлося для коварств,
А главное, вдвоем ведь нам с тобой теплее.
Рычащим вихрем бьется шквал о борт,
Не светит и далек еще наш порт,
Но мы вдвоем и ветер в ласку превратили.
И весело нам парус наставлять,
Смеясь, я воды начал выливать,
Ты зябко ежишься в завесе водной пыли.
10
Что есть любовь
— о том не спор решает,Что есть любовь
— об этом пуля знает,Что есть любовь.
.. — об этом, кроме пули,И слышал слов в душе взвихренный рой,
И понял вдруг бессловной мукой кули
Абрис любви, но он
11
Любовь, любовь
— отвага и распятье,Не верь, что в вечности настелет гати,
Что с сердца выметет навеки сор,
Что знак любви
А знай и мни, что это только шанс
Прекрасной песнею ударить в саз,
И струны протянуть до звезд и до восхода.
И сквозь раскат мезвездия и пыли
Ищите путь, что вам не проложили,
А саз ведет мотив
12
О, разомкни мечты моей кольцо,
Разбей иль сбей кандальные обручья,
Любви
В пустыне... О пусть колесом
Сплелись вокруг страданий прошлых сучья,
Но лишь взгляни
И будет
— радость в долгих ласках дня,И в шелесте дерев напев мечты услышим,
С мансарды мирно взглянем мы на крыши,
Забывши страх пустынь и навсегда и очень.
13
О, нет во мне нисколько обожанья,
Я слишком ясно вижу твой урок,
И знаю подвига и срама срок,
А тело мне горит в твоих касаньях.
Я помню и ценю замах твоих гранат
И женщины простой в селе участье,
Но жаль и больно, что лишь призрак счастья
Опять в руке ты держишь после схватк.
Но также ясен мне и твой позор
Пинать и жечь сынов, что рвутся к свету,
И на вождях свою не отвергай ты мету,
Когда от их коварств ты прячешь взор.
И потому терпи, когда я бью,
Свое я душу заложил под кнут.
14
Хромым сонетам боль я поверял,
И пел про голос, мне суливший счастье,
Я рифмой украшал ночей провал,
И забывал про принадлежность к бедной касте.
Хромой строкой равнял я слов навал,
Протягивая мысль как след на насте,
И чувство я одно низал на фал
Простой надежды защемленной в сердце страсти.
И в этом чувстве был твой светлый дым,
Встающий над познанием седым,
Как свет зари, разлившийся над мокрым транцем,
И руки я тяну к тебе свои,
И в них
Л
Вот стало ясно все.
Рука пришла в касанье
С колючей проволкой, намотанной кругом,
И вижу все
Клочки надежд, как рваные обрывки,
Поникших тел кричащий разворот,
В глазах я даже вижу муки пытки,
И как провал
И тишина. И даже ворон карком
Под электричества струю не кажет нос,
Лишь ряд столбов до горизонта парком
Убитых, брошенных, оболганных...
И ты на полосе. Здесь нет ни тех, ни этих.
Приметы лишь предшествующих лет.
Ты понял все? И стал совершеннолетним?
Смешной крикун, назвавшийся поэт...
Романс
Нет во мне ни желанья, ни злобы,
И увяли о славе слова,
Намело на ладони сугробы,
Где лихая прошла татарва.
Где прошла через белые кости,
Сквозь колосья рассыпанных кос,
И подков окровавленных гвозди
Перемяли несжатый покос.
И теперь под распятьем метели
Слышу крики лишь сытых ворон,
И уж некому песнь на свирели
Мне пропеть про загубленный сон.
Не пройти на дорог перекресток,
Поджидая свою судьбу,
Только белые хлопья повесток
Мне сулят про покой в гробу.
Что ж ты воешь мне, злая вьюга,
Я сказал, ничего не хочу,
Уж не верю я в солнце юга,
И не мил мне уют лачуг.
Нет во мне ни желанья, ни злобы,
И увяли о славе слова,
Намело на ладони сугробы,
Где лихая прошла татарва.
Л
Да как же жить без надежды,
Как тело свое таскать,
Зачем иссохшие вежды,
На что мне свой взгляд устремлять.
Как рощи опавший листик
Безмолвно кружася скользит,
Так эти бесплодные мысли,
Впустую растраченный ритм.
А ветер несет все дальше
Мою опостылую суть,
И кружит листом опавшим
Сквозь дней неприметную муть.
А ветер несет все дальше
Кровавый осколок весны
Над мерзлой осенней кашей
Прогалин и тропок лесных.
Где брошена будет снежинка,
Искавшая славы пути,
Лишь разве вздрогнет паутинка
Под россыпью сладкой кутьи.
Л
Я знаю, этот день придет не с размышленья,
А станет фактом он
И будет также все глядеть своими снами,
Не шелохнется листик, отлетев в тоске,
Лишь разве кто-то звук издаст, скрываясь в шали,
И то, возможно, лишь покажется тебе.
О, нет, я знаю, что в ходьбе не ценят
Навряд ли смогут оценить во мгле,
Лишь клочья желтые и сумасшедшей пены
Случайно кто-нибудь найдет в твоем столе.
Но для чего и тут
— лишь разве может,Но день придет, и знаю без сочувствья,
Когда рука, ей новый сделав ход,
Слегка вздрогнет, но, покорясь мук чувству,
Вдруг унесет весь ваш и их водоворот.
Л
Вокруг крушатся судьбы,
Какой я слышу треск,
Заткнуть хотя бы уши,
Нет сил уж перенесть,
Летят тела людские,
Убиты пустотой,
Невыносимо злые,
Как львы на водопой,
Спешат они в квартиры,
На службе карандаш
Ломается, сортиром,
Иль джунглями мир стал,
А вы, а вы, неужто
Ваш слух забит колом,
Неужто вам не слышно,
Как стонут под сукном,
Официальной славы,
Однообразья лжи,
Как желтые удавы
Сковали людям лбы,
И эти их мигрени,
Природы не поняв,
Они швыряют в двери
На дружеский сустав,
И от того рыдают
И те, и все вокруг,
Не нужно больше славы,
А свежего б вдохнуть.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
О, как же все устали
С величия побед,
Да замолчите, стали,
Уж человека нет
Л
И печально глядеть, как вокруг суетятся,
Побыстрее урвать, поскорей натаскать,
Как суют в колокол пожелтевшие святцы,
В их сплошным юбилеем раскрученный скат.
Как снуют, словно мышь, позабыв мышеловку,
Что уж столько сглотнула надутых имен,
Несмотря на резон, несмотря на сноровку,
Но истории стоек бездарью препон.
Эти люди... но им не история пишет,
Безответственность их
Эй, спешите, родные, за желтой морковкой,
Хвостик желтый ее витамином богат.
Но, положим, что даже и божьей коровкой
Чей-то все же глядит и волнуется взгляд.
Над книжкой Николая Рубцова “Зеленые цветы”
1
Друг мой, друг, как в старинном романе
Слезы лью я на кладбище встреч,
Друг мой, друг, ведь слеза не обманет,
Что я брата нашел... Только смерть
Оказалась предтечей свиданья,
И протянутость рук развела,
И обнял я лишь камень страданья
И на рамке твой чистый овал.
Друг мой, друг
— через льды, сквозь торосы,Боль... И тайну... Но груз уж поделен...
И еще, как паломник в тряпье,
Гальку с галгофских каменоломен
Зерна лирики грел на себе...
Друг мой... Друг мой... Да книжка ли это?
Иль журнал безнадежной борьбы.
То гудки, а не песни поэта,
Что звучат до сокрытья трубы...
Не нашли мы во льдах нашу встречу.
Ледокол не дошел на призыв.
Опоздавши на целую вечность.
С новой смертью
2
Хотя б такой же сборник мне издать
—О, странный мир
— мне жжет и жжет твой стих —И я иду с тобою по полям,
Котомкой тихо ноют вместе плечи,
И осень
И я бреду с покорностию пса
За волшебством твоих печальных песен.
Он тих твой шаг. И вымерзла роса.
Но сладко вслед лететь от мира мягких кресел.
Л
Такой убогости я больше не встречал
Ни в хрониках, ни в снах, ни в песнопеньях,
Чтоб столько душ забилось в кандалах,
Отбросив прочь свободу и сомненья.
Ты стал игрушкой, жалкий человек,
Букашкой, стерегущей муравейник,
И движется унылый ряд телег
Одной тропою к смерти сквозь репейник.
У всех очерчен твердо круг забот,
У каждого и пенсия, и баня,
Но разве ты не чувствуешь, илот,
Что стал ты пошлою и скучной дрянью.
Где мысль твоя и звонкий крик богам,
Где взрыв и вера в собственную ценность,
Неужто коллективный этот срам
И есть прогресс, куда стремилась бедность?
Мне жаль тебя, ты в частокол бумаг,
Прописок, книжек, пунктов и понятий
Упрятан, словно на походе флаг,
Что может быть распустят на закате.
...Но может быть Исторья наречет
Попытку чистый сделать муравейник
Последней пробой перебить ключом
Тот главный нерв, что так хранил Коперник.
Л
Я вижу только предрассудки
И груз смирившихся камней,
И голос боязливой утки
Мне ближе этих всех людей.
В какой-то странной экспертиза,
Иль в расщепленье умных пут
Вдруг порешили, что в Хафизе
Нужды нет вовсе и ничуть.
И нет нужды в воображеньи,
Что мысль
И вот эксперимент поставлен
—Направив все людские мненья
—Да и еще на послушанье
Вранью изжеванных газет,
В которых ценится старанье
Кричать “Ура” на целый свет.
Ну, что ж, эксперимент поставлен.
Историей иль бредом лет.
Но без меня. Я вас оставил.
И буду гадом. Но
Л
Неизвестное вам страданье.
Мука
Рассказал мне чекист про удачу,
Что к великой тоске привела,
До сих пор обессилено скачут
Прошлых мыслей и боли слова.
Рассказал он, как в сжатой тревоге,
В напряжении зыбких путей,
Как в бессонном контроле над слогом
Шаг он в логово вел палачей.
Как, сжимая свое состраданье,
Проходил вдоль избитых друзей,
Ставкой была здесь тайна познанья
Страшных замыслов против людей.
И летели в эфир донесенья,
Словно крики испуганных птиц,
От гнезда отводя подозренья
Частой сменой частот и калитк.
В центр и небо летела морзянка,
Зашифрованный страхом дыша,
Что уже планируется пьянка
У соборов и храмов Кремля.
Что уже подытожены сроки
Для бронированного рывка,
Что подсчитаны крови потоки,
Что пойдут под топор палача.
Что придуман уж час на рассвете,
Когда бросить весь бомбовый шквал,
И для дьявольской этой затеи
Уже лязг над Европой вставал...
Только в центре, где шифр был раскован,
Чин какой-то вдруг бросил словцо:
“Вот еще один
Он спешил, чтоб успели, чтоб знали,
Чтоб не рухнул на спящих металл,
Но морзянку его отправляли
Как отходы процесса на хлам.
Он спешил с уж захлестнутой шеей
Крохи тайн мрачных сейфов урвать,
Зная, в знаке любом есть спасенье
Для убитых детей наповал...
Трудно выдержать напряженье.
Есть в внезапности страх и тоска.
Но страшнее кричать в иступленьи
Все, что знаешь, в пустые глаза.
Неизвестное вам страданье.
Мука
Л
Ни о чем не хочется писать.
Пустота. Усталость. И безмыслье.
Разбрелась моих печалей рать.
И слова как за водою вышли.
Провело бессилье рукавом
По костяшкам домино и ритмов,
И разбилась лира в хлам и слом,
Не дождавшися заказа гимнов.
Не шумел о ней аукцион,
И прошли по нею лишь ногами,
Хруст ее не приняли за стон
Вдов, сжигаемых в обряде моногамий.
Не узнали в ней вы той строки,
Что на времени поставит дату,
Для потомков полные соски
Вы хотели сжечь, как немец хату.
И сожгли. Лишь разве недосмотр
Вдруг проявит факельщик надменный,
Но об этом весть не шлите в морг,
И цветком не подкупайте камень медный.
Л
Безрадостно тянулись дни,
Как хмарь осенняя над степью,
Где ветр гоняет клубы сплетен
При свете желто-злой луны.
Безрадостно катились дни,
Вставали беды на рассвете,
Как негритянки бедной дети,
Что все о хлебе видят сны.
Безрадостные жизни дни
Тащились ровной чередою,
И солнце было под канвою
Лишь вспоминаний и тоски.
И вдруг... и вдруг ты появилась!
Как свет, разбивший зеркала,
Как Божья благодать иль милость,
Иль миска риса у стола.
Как дождь, пролившийся в пустыне
Нежданно-жданный долгий срок,
Как теплый огонек в камине
Пустыннику, что весь продрог.
Как радуга над влажным лугом,
В восторг окрасив неба даль,
Своим веселым полукругом
От птичек всех прогнав печаль...
О, боготворю твое явленье,
Ведь предо мной воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы и любовь.
Л
И.Ж.
Как жгут твои уста и как горят, мой милый,
Боюсь я, эту ночь они спалят, любимый.
Как токи рук твоих мучительны и сладки,
Когда по телу свой парад струят украдкой.
И горло сдавлено безумьем, как гароттой,
И вся я трепещу одной тягучей нотой.
О, слитость тел и душ, отринувших покровы,
Отстань весь мир, уйди за плечи и засовы.
О, милый мой, тесней, я прошептать не в силах,
Возьми меня как дань, насильник мой любимый.
Пусть эта грудь, бедро и вся моя укромность
Останутся с тобой как этой ночи томность.
И вновь и вновь шептать я буду в долгих муках,
Когда пройдет вся жизнь в пустых, быть может,
скуках.
Л
И.Ж.
Да, я знаю идеал твоей мамы.
Розовый мальчик с гладкой головкой в замшевой
курточке.
Физик иль электронщик, иль подающий надежды
статист.
Он будет трогателен и обходителен.
Будет звонить тебе в час эксперимента и
заботиться, чтоб ты сделала все уроки и еще
погуляла.
Уходя, целовать, а, приходя, вести на культурный
досуг — в кино, театры, даже на
выставку русской иконы.
Он будет культурно и нежно обставлять ваше
гнездышко, совсем не заботясь полировке.
Конечно же, он предпочтет грубую плоть древесины.
И будут, конечно, приемы для близких друзей, где
тонкой струею в хрусталь будет литься кровь
“Тибаани”.
Да, я знаю прекрасную мечту о мальчике в
замшевойкурточке.
Но знаешь.
Пошлем их к черту, мальчиков в замшевых куртках и
необтрепанных брюках.
А что дать тебе смогу я?
Я буду не так равномерен, но от них ты того не
узнаешь.
И может вовсе не будет изысканно грубой посуды.
Но зато для тебя я спою, что уже никому не
услышать.
И слух твой, тончайший и злой сладострастник,
услышит слова, что волнуют сильнее прижатья к
соску.
Но это, возможно, будут всего лишь минуты среди
многодневной и трудной битвы.
Но разве минута явления солнца на полюсе может
быть заменена круглосуточным тлением свечки в
палатке?
А еще я тебе дам тебя, а не некий сосуд,
начиненный мечтой и программой.
Я дам тебе море, где может и шторм, а могут
пассаты,
Но в шторм ты узнаешь себя и сможешь кричать во
всю глотку, не беспокоясь о несогласьи соседей.
А мерный пассат под лучами искрящейся грани
настолько прекрасен, что сразу забудешь о шторме.
Я дам тебе море вместо ровно спокойной реки, что
спокойно и ровно несет их корабль иль в пески или
в море, где также они погибают от избытка воды и
простора.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Знаешь что, пошлем их к черту
Л
Пропеть о любви
— это значит, чтоб снова и сноваПропеть о любви
— это значит свою лихорадкуПропеть о любви - это значит в потоке лобзаний
Тонких нитей созвучий руками искать узелки.
Пропеть о любви
Л
И.Ж.
Три желтых цветка
—Этот желтый набор,
Дым трепещущих листьев
Нам расскажет и свяжет про боль нареченных путей,
Остывающих дней,
Звонких жаром ночей,
Что безумьем и негой сплетали дрожащие кисти.
Все пройдет и уйдет,
Как и эти недолгие тени.
Снова будет пожар, хоть, возможно, уже никогда,
Но тревожно гляди,
Как горят на морозе цветы,
И припомни гримасу той страсти, любви и
прозрений.
Одесская песня
Как сказать слова,
Что белая сирень
Вновь приходит к нам в наряде светлом,
Как сказать о том,
О чем весь шепчет дом,
Как сказать, что я в тебя влюбленный.
Как сказать тоске
Прилечь к ее руке,
Как о белом платье бросить искру,
Мне бы о любви
Не надо говорить,
Но о чем шептать мне звездам ночи?
Вот приходит май,
А я один глухарь,
На току уже погасли свисты,
Белая сирень
Обломана уже,
А слова все также в мыслях киснут.
И идти опять
В море плач рыдать,
Волны утешают лаской мамы.
Эти вот стихи
Я бросил на обрыв,
Кто их подберет
Л
Эй, крошка, пойдем, я тебя не расстрою,
Я знаю секреты утех,
И будем с тобою летать над землею,
Постелю измять ведь не грех.
Эй, крошка, пойдем, я тебя не расстрою,
Для радостей мир сотворен,
И пусть все святоши твердят про устои,
Плюем мы на весь их резон.
Пойдем же скорее туда, где светлеет
Простынкою белой кровать,
И черная ночь для нас станет алее
Чем розы, тюльпаны и мак.
Л
О, жизнь моя! О, белая сирень,
Роняющая лепестки во мраке ночи,
И чернотой изъязвлена и точит
Глагол тоски мой уходящий день.
Я все про то, что так тусклы картины,
Что так горька слеза на крае губ,
В глазах навек остановившийся испуг
Туманит и темнит покой твоей долины.
Но пусть твой сон останется несмятым,
И ночь лежит под покрывалом мха,
А я иду, и даль моя глуха,
Как крестный ход знамен по Петрограду в пятом.
И я пройду свой путь, отмеченный паденьем
Усталых лепестков на черноту земли,
И звон сырых невидимых оков
Наляжет скрипкою над ветровым гуденьем.
Л
Эй, тальянка, жарь, рассыпайся,
И усталость смети от ноги,
Может быть нам последняя пьянка
Раздвигает свои углы.
Эй, удалая тетка Матрена,
Ну-ка, белым платочком махни,
Ой ты жгучая поступь шалая,
Проплывающая сквозь дни.
Пусть метели ревут, но где-то,
Здесь же русских веселий свист,
А на всякого мистера Тэйлора
Мы не станем петь акафист.
И звенит по России пьянка,
Как пожаром горят снега,
Ой, страшна такая женитьба,
Не сожжет ли она и луга.
Иль, Россия, бедная странница,
Пропиваешь свою судьбу
Прежде чем Афросиабом
Археолог придет копнуть?
Л
Мальчики играют на гитаре,
А ночь стоит, как черный скопидом,
Мальчики играют на гитаре,
Позабывши, где их нынче дом.
Мальчики играют на гитаре,
Отряхнув вседневную тоску
Мальчики играют на гитаре,
Теребя усталую струну.
Мальчики играют на гитаре,
Песнь звучит лишь только о своем,
Мальчики играют на гитаре,
Слезы вытирая рукавом.
Ричеркар
Ждать безучастно. Тонкие руки ломать.
Прятать под веками сине-лиловые тени.
Без упоений. И он не замедлит твой час.
Где-то бегут по зеленой тропинке олени.
Старая осень. Опять на руке желтизна.
Снова идут и вершат свои судьбы матросы.
Вот тот откос, где светло от движения ос,
Вместе бы с ними мне пить сладковатые росы.
Вечный скиталец. Распутная сила огня
Тянет и тянет поджечь все церквушки округи.
Лишь бы не руки. Лишь бы не сердца потай.
Все остальные отрадны мне крестные муки.
А темная гавань в скрещеньи распетых ночей
Мне раскрывает свои бирюзовые плечи
Жаждою встречи под плеском весны и забав,
Болью и верой сплетая безумные речи.
Л
Пьян. Пьян. И жажду пьяным быть.
Свет лих. И пусть кружится вихрь.
А нам бы руки распахнуть легко как двери,
Чтоб все простить паскудства и потери.
Пусть вертикаль колышется, и пусть звезда
Двоичным исчисленьем бьет в глаза,
Зачем жалеть, что день прошел в угаре,
Как в расписной и живописной таре.
А дернем вновь округлый ободок,
И разольем земли пьянящий сок,
Друзья прошедшие, вы пили ал аи,
И мы по горлышкам считаем жизни дни.
Кто пьет и пьян, тот завсегда счастливей
Любых чинуш с хранителями гривен.
Л
Звонил тревожно телефон,
Звонки надрывно завывали,
Забившись в угол этот стон
Считал я всплесками печали.
Звонил тревожно телефон.
Кто звал меня из тайной дали?
Кто ухо ввинчивал в сей звон,
Где все надежды убывали?
Крепились руки у стены,
Суставы бледностью дрожали,
Как в шторм, когда морской волны,
О камнь схватясь, я числил шквалы...
И вдруг настала тишина,
Как горе маленького сына,
Как будто смыла вдруг волна,
Иль кончилось замедлье мины.
И наступила тишина,
И хруст суставов я услышал.
Два сердца, два живых комка
Разъединено болью дышат.
Пасха
День пасхи. Праздник на кладбище.
Сияет солнце как паяц.
Мальчишки нынче водку хлыщут,
Где их подружки сны глядят.
День пасхи. Горе с смехом слились.
Покойник нынче как живой.
Твой брат, твой сын, твой гордый витязь
За чаркой тянется рукой...
И я, как бедный нищий странник,
Через решетку кисть сую.
Подайте, люди, сладкий пряник
За ваших близких душ уют.
Вариации
“Пью горечь тубероз”
Борис Пастернак
Ни о чем. А просто билась пена
Где-то в тайнике сырой души.
Зыбкостью пульсировала вена,
Как рука пред вдохом анаши.
Было все томлением одето.
Распадался свет на жар и мрак.
Вдруг и сразу приходило лето,
Чтоб сыграть с весною в кавардак.
Было, было, только в этом ль мире,
Иль трансгрессиею звук снесен
Сквозь распевы и пространства дыры
За нездешних песен окоем?
Было, было, мне ль не знать об этом?
Я гляжу сквозь белый полумрак,
Невзначай оставив на одетом
Пустотой столе графический свой знак.
Л
Мне бы хотелось вам рассказать,
Как приходят поэты к признанью,
Мне бы хотелось
Про зеленые игры шумящих ветвей,
И про бестолочь зимней округи,
Про бессонные ночи слепых матерей,
Про секрет сочинения фуги.
Мне бы мир весь хотелось разъять на слова
И аккордов понять притяженье
К голой вербе, к веселию, к дыму костра,
К сладкой муке сердечного жженья.
И про светлой тоски опьяняющий дым
Мне б хотелось пронзить ваше зренье,
Про безумье и волю, любовь и калым
Но приходят рассветы, и знает строка
Все одну надоевшую ноту,
Что начало берет от поджога костра,
А закончится...
Л
Искренним и сильным чувством
Мне надо облепить строку,
Чтоб не осталось места грусти,
Что на строку пошел лоскут.
И в сокровенности познанья
Рука не бережет разбег,
А бьет всей мощью упованья
По половодью красных рек.
Не оставляя на мерцанье
Сердечных ритмов ни глотка,
Все, все
Видение Анны
Майе Плисецкой
1
В вуали лебедь проплывает
В воде спокойной отражен,
И мир надежно огражден
Вуалью от любовных мает.
И белая пена,
Что взбита отменно,
Летит и скользит сквозь спокойствие грез,
Движенье надежно,
Пространство несложно,
И ключ позабыт от источника слез.
2
Но стережет нас где-то в мире
Судьба, иль рок иль глаз лихой.
Прислушайся, палят мортиры,
И колокол вдруг начал звон.
По чьей душе он начал звоны,
Его веревка к чьей ноге,
Кому сулит он завтра стоны,
Сорвавши негу белых пен?
Но кружатся, кружатся, кружатся неотягченные ноги.
3
Пришло.
Пришло как неотвратность.
Пришло, как гневная молва,
Что долго бродит между пашен
И вдруг убила все слова.
Пришло.
Как белый снег седины
На перемятый лаской чуб,
Как вдруг приходят к днищу мины,
Иль суд приходит на хапуг.
Пришла.
И мир весь сократила
До взгляда. До руки. До дня.
4
Сплетаясь и разлетаясь,
Взвиваясь и завихряясь,
И жаждою ласк извиваясь,
Тело кричит о любви.
Прыжок
— это ты, любимый.Держи меня крепче, милый,
Весь мир центробежной силой
На нас опустил свои плети,
Опутавши сетью сплетен...
И ты закружилася в танце,
Забывши про пошлые глянцы,
И кресло, и кресло летит
За этим безумьем ланит.
5
Ах, зачем ты черные былинки
Топчешь, пешеход, у вдоль реки,
С хворостинки ветер все пылинки
Уж сорвал и гонит меж ракит.
Черные былинки преклонились,
Сапогом шершавым давит грудь,
Только память, как росою мылись
Сроки подытожить лето песен,
Время оплатить жемчужный дар,
Мир для рук преломленных стал тесен,
Лебедь черный ждет чугунку на удар.
И движутся, движутся, движутся печальные шатуны.
6
В защиту падших пропета песня
В глаза сидящим.
7
...И вновь лебединая стая.
Л
О, малый винтик средь желез и грома,
Песнь кулика болотного над выхлопом ракет,
Травинка желтого у горного излома,
Букет фиалок близ хранилища галет.
Тоска постыдная пред взмахом перекрытий,
Пустой излом души где марш-энтузиазм,
Ты на предметном стеклышке лишь силуэт размытый,
Хрусталь разбитый там, где мощно дышит пласт.
Перед фугасом атомным, пред пятилетней цифрою,
Пред нотой исторической, пред шагом в мавзолей,
Ну, кто же ты, подкинутый, чего играешь с бритвою,
Дурак недопроученный, ведь лезешь меж колей.
Эх, глупый, глупый рыжий собачонок,
Взгляни же вверх, бронированный трак,
Скрежеща сочленением коронок,
Занес уже бездушных тонн кулак.
Что ж, может быть и буду я раздавлен,
Как этот пес с чуть хрустнувшим хребтом,
И плотью песен устилая дно канавы...
Но пес не зря погиб
Л
Нищий поэт
— в стране бедняков,Горящее сердце поэта
— в крови,А ты говоришь мне, что в поле луна,
И что серебрится в морозе она,
А я под луною гляжу на восток,
В какой же таланты уходят песок?
А я все пытаюсь понять этот мир,
Какой же придумал его бомбардир,
Зачем он стремится засунуть людей
Под рыжую планку забытых идей?
Зачем мы отдали свое естество
На общую пользу, которая вздор,
Да разве быть может прекрасна луна,
Когда так сереет людская волна?
Я нищий поэт
— в стране бедняков,Л
И.Ж.
Прижались губы, грудь заныла сладко,
И вся вперед подвинулась украдкой,
И все заполнила сплошная пелена,
Где только плещется одна твоя волна.
И сжался мир лишь до твоих объятий,
И страсть, чтобы сварились обе части,
Нерасторжимо как металл и сталь,
Неотделимо для клевет и хвал.
И что-то пело и звенело где-то,
А мы сливались песней и оркестром,
И это был полет в таком потоке,
Где кости не выслуживают в сроке.
И это было песнопеньем жизни,
Литавры Бога где-то может били,
Расцвету жизни малых мотыльков
Дан жгучий мир разрыва всех оков.
И этот миг я не отдам в жестокий
Заплечный мир, где ищут лишь пороки,
Я унесу его с твоей слезой
На бой и град, на скалы и покой.
Л
И.Ж.
Лобзаньем день мы сокращали
До кратких сдвигов на часах,
Покров цветасто-яркой шали
Ложился складкой на плечах,
Была сладчайшая отрада
Губами сердце ощущать,
И душ настрой совместный лада
На самый высший звук дрожал.
Сплетенье рук звенело болью,
И обрывался свет в глазах,
И не нуждался он в приволье
От милой грани на чертах,
И клятв дрожанья мы шептали
Не на завет, а как стихи,
Когда вдыхали от устали
Чужого воздуха глотки
Л
Итак, мой Небит-Даг, я расправляю крылья,
Чтоб вновь лететь туда, где бьется ветер в грудь,
Мне уж уныл и гибл твой воздух раскаленный,
И свежего с росой хочу я вновь вдохнуть.
Здесь я нашел немного наслаждений,
Ты кликом не встречал моих волнений суть,
Две-три души, что возле сердца бились,
А сколько было тех, что силились согнуть.
Здесь знал любовь я и восторгов муки,
Но ты уж тут и вовсе не при чем,
Но буду я беречь твои названья улиц,
Они пропитаны насквозь моим стихом.
Что будет там, куда душа стремится,
И что сулит мне новой жизни срок
Но ты уже прошел. И может быть навеки.
И потому встряхнемся о ладонь.
И если вновь мои когда услышишь звуки,
То пусть они звучат из-под гитары молодой.
Л
к Т.С.
Последние распили капли хмеля.
Растаял в воздухе последней ласки звук.
И в книжку лег последний лист камелий.
И боль последнюю закрыла краска губ.
Последний луч нас осветил совместно.
И из последних сил щекой бежит слеза.
В последний раз нам в мире стало тесно.
В последний раз
…………………………………………………
Я ухожу. Навек. Упором струи давят.
И воздух разряжен. И даль моя темна.
Но будет память. Память темных спален.
И абрис наш у растворенного окна.
И той ж звезде внимать мы будем где-то,
Через нее лучи соединив.
Но не ищи ты в пустоте мой след кометы.
Он скрыт уже во тьме судьбы моей извив.
Л
О чем-то плачет песнь армянская,
Как горестен ее мотив,
Не стужа ль это, зубом клацкая,
По сердцу бедному стучит?
Иль может быть опять, сгораючи,
Судьбу оплакал Нареки,
Века идут, а вы все плачете,
Что жизнь он прожил без любви.
Зачем ты душу рвешь мне стонами,
О, песня древняя армян,
Уж я затоплен горя волнами,
Как будто вдруг прорвал Севан.
Л
Маме
Протяну я руки, руки протяну,
И твою я трону нежно седину,
Чтоб залег мне в память шелк твоих волос,
Где бы я ни плавал, где бы я ни шел.
Жизнь меня по свету пронесет как вихрь,
Может будет горе, может свежесть пихт,
Много ведь занятий ждет моей руки,
Много всяких гадов ждет моей строки.
Я не буду трусить, я не буду лгать,
Слов пустых хвалений мне не прошептать,
От того я знаю, как нужна твоя
Нежно и нетленно ждущая тоска...
Протяну я руки, руки протяну,
И твою я трону нежно седину,
Чтоб залег мне в память шелк твоих волос,
Где бы я ни падал, где бы я ни шел.
Л
Предвижу год, России черный
год...
М.Лермонтов
А если новый штурм наступит,
Танк у взбешенных поселян,
И кровь опять до самых ступиц,
И брат на брата на таран.
И вновь вольнолюбивый батько,
Тачанки оснастив ядром,
В погоне за свободой краткой
Начнет землю крестить хлыстом.
И белые Руси равнины
Опять зальют потоки рек,
Что ни на цвет неотличимы,
Ни в новой хромоте калек.
Прорвутся стоны над плотиной,
И будет рушить гнев цеха,
И белопенную калину
Замоет грязью как лохань.
И выйдут в белом Ярославны
Опять сзывать своих мужей
Из под знамен, кому-то славных,
Но цвет не виден от кровей...
О, Русь, ты долготерпелива,
Но и ужасен твой угар,
И смуты новой и гневливой
Неужто вновь пойдет пожар...
Не мне кричать и криком каркать,
Я сын твой и отец детей,
Но вам, что гнут сознанье аркой,
Не страшно ли своих затей?
Я не пророк, но слышу стоны,
А гнев из стона недалек,
И чем сильней и злей препоны,
Тем взрыв страшнее и высок.
Я не пророк, но дважды смута
Рвала страну своим когтем,
А третий раз... — не будет ль пуста
Та часть земли, где я и дом?
Поэт
И страшный жар, и хлад купели
Сумел он все перевозмочь,
Пока он стал грозящим гневом
В руке пророка резать ночь.
Как сей булат, поэт, не клянчи
Себе судьбы в утехах сна,
Ты не для детских игр альчик,
А всплеск подземного огня.
Пройди сквозь все горнила жизни,
И в миге боли желтизны
Ты верь, страданья не излишни,
А высшим смыслом нам даны.
В тебе
— сгущение сомненья,И пусть неясна и жестока
Рука, прижавшая перо,
Но ей
1972
Гостевая книга |
| |