Пушкину

Что чувства добрые
я лирой пробуждал

1

За все, чем мир богат,
За все, чем он одарит,
За все его слова,
За все его тирады,

За все, что он хранит,
За все, что он содержит,
За все, что посулит
Нам памятником в вечность,

За строчки на стене,
За весь тираж портретов,
За желтые тома
И яркие буклеты,

За все его стихи,
Что нас с тобой осветят,
За все наши грехи,
Что воспоют сонетом...

За все, чем мир богат,
За все, чем нас одарит,
Хотел бы я лежать
Под нетяжелым камнем,

И чтобы по нему
Вилась одна лишь строчка —
Твоя — мой брат — строка,
Как жизни целой точка.

Ведь в ней заключены
Судьбы моей извивы,
И все, чем я грешил
От детства до могилы.

Об этом я шептал,
Подняв твой тяжкий камень,
Шептал твоей строкой
На черном пьедестале.

2

Была надежда на штыки,
Что штык горбатости исправит,
Но линия штыка пуста,
Она сквозные раны дарит.

Была надежда на рубли,
Чтоб рубль пластырем поставить,
Но от грошовой копеи
Еще сильней загнили раны.

Была надежда на кумач,
Что он заставит сердце биться,
Но выцвели на нем белки,
А красный цвет вошел в привычку.

Штыки, рубли и краск кумач —
На всем гадали мы с надеждой,
Но лишь твоя горит строка
Прошедшей сквозь века надежды.

3

В одно из жизненных мгновений,
Оставив сзади слов заслон,
К тебе, наш гений, мы приходим
Как к Вифлеему на поклон.

Отсюда нам судьба сияет,
Отсюда нам горит звезда,
Отсюда к нам, разбив усталость,
Приходит новая мечта.

Отсюда видны все дороги,
Что разбежались от тебя,
И видим мы на них те ноги,
Что путь продолжили твой вдаль.

Как растопыренные пальцы,
Одной руке принадлежа,
Они уходят, но подсказкой
Горит на них твоя строка.

И взяв разбег от пьедестала,
И в грудь вдохнут твои слова,
Я их несу туда, где ала
Звезда лучится Октября.

И может быть не самый громкий
Я выбрал гимн, не самый злой,
Но я несу, и баротравмой
Он мне грозит и глубиной.

Но нет и нет уж мне отхода
От лир и сцилл своей судьбы,
И значит надо петь до гроба,
Чтоб чувства не были пусты.

4

И глядя черную курчавость
И рук прекрасных нервный слом,
Обремененных плеч покатость
И взор, в нас врезанный в упор,

Мы начинаем мерить зренье
Твоим, поэт, стальным лучом,
И ценности своей сомненья
Отходит прочь за окоем.

И начинает нервно биться
Твоей волной моя строка,
И начинаешь нервно рыться,
Ища на камне эпи-граф

К своей судьбе, к своим заботам,
К своим волнениям в крови,
И то, что здесь смогло родиться —
От нас не сможет уж уйти.

Злодей

Ищу злодея я на сцене,
Ищу и в жизни, и в кино,
Но, как назло, нигде злодея
Заметить мне не суждено.

О, есть, конечно, разгильдяи,
Воры, наушники, рвачи,
О, есть — да как не быть — сутяги,
И бюрократы, и скоты.

Но не об этих я подонках
Сейчас слезу утраты лью —
Хотя, быть может, это странно,
Что я злодеем так грущу.

Но если твой герой сияет
Пред сонмом выжиг и подлиз —
То тут смешна твоя наивность
Героем сим нас улещить.

Картонностью нас не обманешь
Меча и ржавого клинка,
Смотри — ведь вместо крови каплет
С него чернильная струя.

А чтобы свет разбил нам очи —
Нужна пещеры темнота,
А чтоб услышать моря шепот,
Нужна пустыня и тоска.

И чтобы маленький кусочек
Жмыха — как счастье ты ласкал —
Пройди сквозь голод Ленинграда —
Тогда поймешь слюны накал.

Так если хочешь, чтоб герой твой
Красой неистовой сиял,
Так дай ему такого гада
В подножие и пьедестал,

Чтоб был он черен, как могила,
Хитер, как стая старых свах,
Чтоб в нем была такая сила,
Как в самый балльный ураган.

И не жалей для нас ты крови,
Пускай она дымит парком
Зарезанного только Яго
И Дездемониной красой.

...Вот почему я все в походе,
Ищу злодея хоть в кино,
Ведь рядом может быть сияет
Героя павшего чело.

z

Как рудокоп я бью и бью
Руду ценнейших отложений —
Ведь есть она, дойду же я
Сквозь все наносы и сомненья.

Я бью лопатой и стихом
И бью гортанным воплем боли —
И сотряслись быки мостов,
Содвинулись земли устои.

Но невредим проходит крик,
Не зацепив сосуды сердца,
Покровы кожные крепки,
Они хранят надежно сердце

От всех вторжений тишины,
От мук ненужного сомненья,
От волн неистовой любви,
От рифм забытого волненья...

Как рудокоп, я бью и бью
Руду ценнейших отложений.
Ведь есть она, дойду же я
Сквозь все наносы и сомненья.

Поэту

Осмеливаешься ты стихи
Свои читать пред милой дамой,
Осмеливаешься их читать,
Когда друзья в твоем собранье,

Осмеливаешься ль их читать,
Когда один пред ширью ночи,
Осмеливаешься заглушать
Морской волны неясный шепот,

Осмелился б ты их читать
В палате рук и ног лишенных,
В тюрьму — осмелился б послать
Их вместо сталей закаленных?

А перед боем у Дуги?
При первом запуске ракеты?
А перед залом, где сошлись,
К твоей стране пылая местью?

А главное, ты мне скажи,
В минуты боли и печали
Свои ли шепчешь ты стихи,
Иль в этот миг ты их не знаешь?

Вот то, что я хочу задать
Тебе, желающему славы,
И если “ДА” ты прошептал,
То шли быстрей стихи в журналы.

Элегия

Ночная улица во власти всех влюбленных и несчастных,
Ночною улицей бредут — бессилен взмах усталых рук,
И желто-газовый неон по лицам бродит точно вор,
И тени все длинней-длинней как будто счет ненужных дней.

Ночная улица во власти всех влюбленных и несчастных,
Ночною улицей бреду, не зная, что от жизни жду,
И желто-газовый неон рождает мыслей глупых хор,
И тень костлявая кричит, что так и буду зря я жить.

Ночная улица во власти всех влюбленных несчастных,
И долго мне по ней брести — о том никто мне не кричит,
И желто-газовый неон уже растаял за окном,
А тени унеслись туда, куда уходят поезда.

z

Над страной рассыпались годы моей жизни,
Вся страна усеяна клочьями тоски,
Тайными надеждами, жгучим ожиданием,
Кроткими молитвами, чтоб явилась ты.

Те надежды брошены в белые заливы,
Те молитвы, может быть, умчались, но живы,
Ожиданья страстные пока еще не прожиты,
А тоска горючая все еще в груди...

Но теперь не падаю я в стоны и суждения,
Сердце согласилося с явлением судьбы,
Муки, что измучили, остались неизменными,
Но надежды брошены как старые посты.

И теперь не бегаю я как ночной фонарик,
С неизменной точностью судьбу свою смеша,
Видно уж излюблены все девушки России,
Или в них утратилась их добрая душа...

Или тайной рода мне дана такая мука,
Тут уж рассуждения несказанно слабы,
То, что не изношено, и то, что мной не прожито,
Видно мне оставлено на звонкие стихи.

Рассвет в Андах

Соединенье горного полета
С величьем океанской пустоты
Облитое сиянием восхода
Под дымкой отсыревшей тишины

Забился луч, дрожа от нетерпенья
Увидеть вновь покров родной земли,
И хлынул свет — как в первый день творенья,
Из тесной вырвавшись разжавшейся руки.

И озарилось все вокруг сияньем
Такой неистово горящей теплоты,
Что все живое Божие созданье
Рвануло — вдруг — рубашку на груди

Принять — как смерть — или редчайшей данью
Вот этот луч возникшей чистоты,
Как будто в нем эссенция живая
Иль дух, что вырвал жизнь из плена тьмы.

И я — со всем — подвинулся к обрыву,
Чтобы всем телом этот луч принять,
И каждой клетки маленький хрусталик
Запел о том, как солнце рад он ждать.

А воздух чистотой своей огромной
Мне распирал дыхание и глаз,
А сердце закричало вдруг — Ведь это
И есть все то, что мир способен дать!

z

Ненаглядная моя
Горькая — как ртуть — красавица,
Ах, зачем твой жгучий взгляд
В сердце мне врезается.

Ненаглядная моя
Сладкая — как мед — красавица,
И зачем в твоей красе
Столько черт, чтоб нравиться.

И зачем в твою красу
Горюшко — подброшено,
Ах, зачем в мою судьбу
Ломишься — непрошено.

Разве ты затем дана
Миру — в удивление,
Чтоб на бедного меня
Бросить столько рвения.

Не гляди же на меня,
Как на принца — Золушка,
Ты же знаешь, как меж нас
Все изрыто полюшко

Минами глухой тоски,
Ямами страдания,
Медленным фугасом лжи —
Жизнь уж расстаралася.

Как нам поле перейти?
Где тропинка мается?
Может мне твоих лучей
Румбом — курс прокладывать?

Но ошибки я боюсь —
Как минер внимательный,
Знающий — что здесь испуг
Будет — окончательным...

Незабвенная моя,
Мед и ртуть — красавица,
Мы — магнита разный край,
А они — дотянутся.

Анне Ахматовой

А вы, мои друзья, последнего призыва
Чтоб вас оплакивать мне жизнь сохранена,
Над вашей памятью не стыть плакучей ивой,
А крикнуть на весь мир все ваши имена.

Ах, Анна, Анна,
Как я помню
Всевысочайший тот закон —
Не сметь тревожить горькой песней
Своих сограждан сладкий сон.

Не сметь — когда на сердце мука
Утраты лучших из друзей,
Не сметь — когда без плача звука
Сокрылись деточки в земле.

Не сметь, когда любимый город
Весь как погост зарос тугой,
Не сметь — зигзицей Ярославне
С Путивльских стен лететь в полон.

И высочайше ожидали
Явленья ярмарочных пляск
На пепелищах сел и Яров
Под счастия кандальный лязг.

Но не закон имеет силу
Поэту диктовать строку,
И ты прошла, а их усилья
В забытую вошли строку.

И знай, что голос твой неслышим
Не оказался в наши дни,
Мы по твоим считаем крикам
Героев, павших без могил.

На спуске

Лишь чуть заметная для тела
Прошла неслышная струя,
И вновь все тело полетело
За жесткой привязью ремня.

Минуты прежнего паренья
Еще из тела не ушли,
А сердце, упредив мгновенья,
Уже касалося земли.

И пило желтый воздух степи,
И хруст расправленной спины,
И радовалось, вслух отметив,
Земли любовных ласк прижим.

И может быть оно украдкой
Представило прекрасный миг,
Когда и с трепетом и лаской
Коснется Мавзолея плит...

Но упредило ты мгновенья
Вперед бегущая мечта,
Ведь впереди еще геенна
И малых пташек высота.

z

Мне говорить слова прощанья —
Как будто рвать последний мост,
А повторить мне — До свиданья —
Как будто вновь проверить пост,

Что на мосту и ждет приказа
На взрыв последнего моста,
И где лежит, не рассуждая,
На взрывмашинке зла — рука...

Итак — секунда до восстанья
Устоев счастья и моста,
Бежит огонь, не забывая,
Куда ему бежать нужда...

Так — дай же знать мне, дорогая,
Секунды страшно не мельча,
Шепни, вскричи — и я зубами
Рвану остаток фитиля.

z

Ты о чем мне шепчешь,
Что ты мне молчишь,
Чем твой лоб расчерчен
В час чужих нам числ.

На какой ты смотришь
Горизонт в окне,
Где блуждают мысли
О своей судьбе,

И какую руку
Тянешь ты ко мне,
Когда вдруг забудешь
В сладком полусне...

К черту весь обычай
Ждать чужих чудес,
И сквозь смерчей вихри
Я спешу к тебе.

Прилечу — и складку
Расчеркну я рта,
Прилечу — чтоб даром
Не ждала рука,

Чтоб нам больше чисел
Не было чужих,
Чтобы не делилось
Счастье на двоих.

z

Я человек
С зачатками сознанья
В меня заложенных
С неясной целью
Я человек
Во мне миры и мысли
Что быстро вспыхивают
Тлеют гаснут
Манят зовут
Сбиваются толкутся
Конечности приводят вдруг в движенье
И пишет вдруг рука
Идет нога
И это тоже
Странно
Мне говорят
Что мысль есть биоток
Что наслаждение от пушкинской строки
Есть сочетание полярных напряжений
В пространстве тесном черепной коробки
Что тонких светлячков рассыпанная сеть
Как на демонстрационной карте
Умноженной миллионнократно
Есть мысль убить свою жену
Мне изменившую с вернейшим другом
А новое скрещенье огоньков
И мир обрадовался величайшим откровеньем
Хотя быть может это так
Но как же это странно

Слова слова
Живем мы в мире слов
Слова ведут на подвиг и на подлость
Но кто хоть раз измерил массу слов
И как дрожание воздушных пузырьков
Вдруг обращается печалью иль слезой

И тысячи приходят вдруг вопросов
И сам вопрос и тяга к их решенью
Рождают новые и новые загадки
Познать иль рассказать которых невозможно

Я человек
И головой отнюдь не упираюсь в небо
Но иногда сойдет к тебе момент
Когда вдруг сознаешь себя загадкой
Чернее черной ямы Андромеды
И мысль простейшая
Я человек
Вдруг обожжет твой погруженный ум
В решение практических вопросов
Таким огнем
Что даже станет больно

Но вся мораль
Что суждено найти
Что человек
О это очень странно

z

Желтыми песками занесло земную ось,
Долгими ветрами пропылилось все насквозь,
Старые досужие ненужные слова
Словно пепел носятся там, где любовь была.

Белые туманы над землей лежат давно,
Ветер не решается сбить облачный покров,
Все еще не прожитая горькая беда
Заслоняет сердце мне от света и тепла.

Смерчами и ливнями гудит морской простор,
Белый парус носится послушной щепкой волн,
Ах, песчинкой маюсь я среди дневных забот,
От своей же памяти далеко не уйдешь.

Может быть когда-нибудь улягутся ветры,
Может быть туманы вдруг растают от жары,
Только что мне “может быть”, когда любовь мертва,
Ожидать чего-нибудь не может уж душа.

z

Искусство для искусства —
Безжизненный ледник,
Сияющий высоко
В горах — вне пенья птиц.

Лишь редкий след оставит
Угрюмый альпинист,
Хотя подчас нас манит
Сей странный чистый мир.

И знаю я другое
Искусство — для людей,
Оно петляет речкой
Близ городов людей.

В ней плещутся мальчишки,
Сияя наготой,
В ней взрослые меняют
Усталость на покой.

Для всякого открыта
В ней теплая струя,
И день и ночь разбита
Над нею тишина.

Загары и купанья
И ловля мелких рыб,
Махания байдарок
И овощей полив.

И для всего пригодна,
На всякое нужна —
Какое тут сравненье
С безмолвьем ледника...

Но прерывает голос
И гнев моих тирад
Обросший гляциолог,
Вскочивший с ледника:

— А знаете ль вы, неуч,
Водило языка —
Начало теплых речек
Берется — с ледника.

Памяти Григория Саввича Сковороды

Последний луч

Присело солнце на гряду тумана
Как бедный родственник на краешек стола,
Иль путник, что идет без цели, но куда-то,
Да призадумался у светлого ключа.

Присело солнце, чтобы взгляд свой бросить
На весь простор страны его родной,
На щеки желтые ухоженных покосов,
На тучные поля, где зреет чернозем.

На всю его страну — Малороссия имя,
На всю его землю — исхоженную вдоль,
На этих вот людей с осанкой горделивой,
И на того, кто сам, себе творил юдоль...

И тщательно свой заступ вытирая
От той земли, где выбрал он лежать,
Он вскинул взгляд — и встретились лучами
В последний может раз — луч солнца и луч глаз.

В последний раз скрестились эти взгляды —
Им друг на друга нравилось смотреть —
О, солнце, я тебя, быть может прошептал он,
Поймал, а кто меня возьмет в свой новый день?

Блаженно существо породы человечьей,
Израиль он себе, и сам себе он Бог,
И мысль его души прекраснее созвездий,
Кто б ни зажег вовек сей дольний небосклон.

Обильнейшим дождем наполнен мир наш счастьем,
Лишь только б научить, как обрести его,
О, люди, я сказал, что вам оно понятно,
Оно просто и верь — не спрятано в яйцо.

А здесь оно, в тебе, в твоем раскрытом сердце,
Перелистай его как книгу дивных тайн,
Познай его точней, чем в доме место печи,
И лишь тогда иди в какой потянет край.

И я свою судьбу руками твердо строил,
И от того теперь “Прощай” я говорю
Без горьких мук тоски, лишь разве с сожаленьем —
Поймешь ли ты, мой друг, что я тебе дарю.

Тебе, твоей душе, потомок мой далекий,
Чрез даль времен я песни протяну
И эти десять книг — когда-нибудь прочтешь ты,
Что в них я описал не лишь свою судьбу.

По преданию Григорий Саввич Сковорода сам выбрал место для могилы и сам ее выкопал. На простом камне, которым была отмечена могила, была выбита сочиненная им самим эпитафия: “МИР МЕНЕ ЛОВИЛ, НО НЕ ПОЙМАЛ”. “В познании себя есть высшее блаженство” - краеугольный камень философии Сковороды.

Ранняя песнь

Стояла ночь над всей землею
Уверенным сплошным ковром.
Все замерло, и все умолкло,
Что может петь и бить крылом.

Во тьме, дорог не различая,
Я шел, ища в деревню путь,
Ничто о жизни не гадало,
И даже ветер бросил дуть.

А ночь лежала — может вскоре
Она пройдет — иль век лежать,
Во тьме уверенность не может
В тревоге тайной не хромать.

Но вдруг во тьме из дальней чащи,
Допрежь всех важных петухов,
Пичужка звонко закричала,
Что уж рассвет идти готов.

Она пропела песнь в молчаньи
Всей прочей жизни и души,
Высоко песнь ее летала
В хрустальном сплаве тишины.

И вдруг замолкла. От смущенья
Иль от разрыва нервных сум,
Ведь петь одной без одобренья
Большой и страшно горький труд.

И вновь все мертво. Ночь лежала.
Но что-то уж произошло.
Уверенность уже пропала,
Что век лежать ей суждено.

И точно. Вскоре заорали
Все петухи зовя рассвет,
В деревне ведра застучали,
И вот рожок пропел привет.

Настало утро. День начался.
Он деятелен был и бел.
Но то, что будет он, узнала
И рассказала пташки песнь.

И перелистывая книжки,
Старинной азбуки листы,
Глядя твой чистый гордый профиль,
О ней я думаю в тиши.

На семинаре П.Л.Капицы

О тебе молчат календари.
Не висит портрет твой в школьных стенах.
Кажется, ушел навек уж ты
В те края, что всем мечтам замена.

Но постой! Что это за слова
Я услышал вдруг средь вязей формул,
Физик молодой бросает в зал:
“Слишком сложно — значит ненадежно.

А сказал один пророк давно:
То, что сложно, то совсем не нужно,
Истина проста, в ее окне
Простота и польза — суть и сумма.

Так уж мир устроен, он за то
Богу возносил благодаренья.
Это пусть на совести его,
Ну, а принцип сей — он вне сомненья”.

Принял молча зал твои слова.
Многим ли из них твой ведом профиль?
Но взглянули строже на дела
Дел своих — и в этом был твой профит.

“Слава блаженному Богу, что все нужное сделал нетрудным, а трудное — ненужным” Григорий Сковорода

z

Забылося
Когда приснилося

Забылося
Когда ушла

Забылося
Когда закрылася
Когда забылася
От ран тоска

Но только
Что же
Мне не забылося

Когда б забылася
Зачем
слеза?

z

Вы говорите — это поэт?
Это прекрасно сделанный мертвец.
Его искусство — искусство вышивания
Половичков.
Весьма почтенное.
Но половиками не машут под нагайками.
Не несут на свиданье с любимой.
Не хранят возле сердца.
Их только покупают в магазине.
По моде сезона.

Базары

Базары — базары —
Конфуз живота —
Пожары всех красок —
Слюна горяча.

Иду по базару,
Роняю слова,
И здесь неизменны
Что цены, что нрав.

Базары — базары —
Прекрасны — как мир
Развалы томатов
И сахарных дынь.

А ноздри щекочет
Чесночный настой,
А ссоры торговли
Забавней кино.

И чуткое ухо
Здесь страсть познает —
Побольше бы денег,
Скорей бы домой.

Здесь школа торговых
Усилий и мер,
И здесь лишь забытый
Свободный мир цен.

И я по свободе,
Тоскуя давно,
Иду торговаться
С кошмарной ценой.

С судьбой ведь торговля
Смешна и пуста,
А здесь мне спускали
И рубль с пятака.

z

Точная рифма — это конец,
Чтоб постоять и упиться восторгом.
Грубая рифма нас гонит вперед —
Невыносима на ней остановка.

z

И вечный бой,
покой нам только снится.

Забылись все тревоги,
Уплыли все мечты,
И стало очень грустно
От этой чистоты.

Горели в нас когда-то
И страсти, и мечты,
Когда-то мы вставали
Войной на целый мир.

И мы тогда мечтали
Про бой до дней конца,
Но быстро мы устали
Искать и ждать врага.

Мы ждали, чтоб явился,
А он не снизошел,
И взгляд на наши лица
Мир бросил с зевотой.

Про всякие я битвы
Наслышан и знаком
С врагов, огнем и тигром
И даже с ветряком.

Но против этой мины
Усталой зевотой
Бессмысленны все силы
И подвиги смешны.

И стали мы такими ж,
Позевываем всласть,
И смотрим телевизор,
А бой — лишь разве в снах.

z

Над речкою склонилась ива,
На камушке сидит сова,
А я, как старый прощелыга,
Пустейшие ищу слова.

Покрылся камень толщей ила.
Сова в большом шкафу сидит.
Усохла речка. Ива сгнила.
А слово — все еще звучит.

z

Зачем ты для меня
Сорвала куст сирени,
Зачем ты развела
Слова моих сомнений,

Зачем ты в ранний день
Мне правды не сказала,
Зачем дала надежд
Разжечь горючий пламень.

Зачем на сердце стук
Ты приняла любовью,
Теперь уж этот куст
Не выдернуть без боли.

Ведь бросил корни он
На сердца жаркой почве,
И сможет ли он вновь
Зацвесть хоть малой почкой?

z

Лишь смежу глаза —
Сразу — высота

Встречу я звезду —
Это я лечу

Это я лечу
Снова по лучу

Это я пою
Космосу хвалу

Щелкнул — Левитан
Дрожь — и мной звучал

Также вот дрожал
В голосе металл

Лифт взлетел и встал
В памяти мне — старт

Апельсина жар
А и тот — скафандр

Не забыть — друзей
Не забыть — врачей

Память — Королев
Там — где жар и рев

Мне рукой — Будь здрав
А в душе ведь страх

Так вот и хожу
С памятью в бреду

Многих — уже нет
Корабли — не те

Только свет — все тот
Хоть б на миг — в полет

Так вот и бреду
Память ворошу

Космос — что терьяк
Лучше б — не летать

z

Как бы тебя я любил и ласкал,
Как бы тебя горячо обнимал,
Сердце свое я тебе бы отдал,
Только б нам вместе шагать и мечтать.

Как бы тебя я любил и ласкал,
Плечи и руки твои целовал,
Все, что имею, в кулак бы собрал,
Лишь б никогда ты не знала печаль.

Как бы тебя я любил и ласкал,
Только твое я бы имя шептал,
Яркой звездой для тебя украшал
Каждую тропку, которой ты шла.

Как бы тебя я любил и ласкал,
Ночи и дни я бы в сон превращал,
Чтобы на сердце лишь радость была
Звонкие песни я б пел до утра.

Как бы тебя я любил и ласкал,
Как бы тебя горячо обнимал,
Песни — какие бы я написал
Если б тебя я любил и ласкал.

Из Фета

Шепот — шорох — шелест — крик —
Рук закинутых порыв
Жаркой ласки страстный миг
Губ закушенных изгиб

Шатко — жарко — сладко — боль —
Сердце схвачено уздой
И поет — поет гобой
Нам лишь слышен он с тобой

z

...Ушедшие и прожитые лица,
Ушедшие давным-давно года,
Как отсверкавшие вчерашние зарницы,
Что град сулили, а пошла слеза.

Забытые тех долгих дней касанья,
И грусти губ горчайшая мечта...
Но редко-редко уж звучат мне те мечтанья,
Как свет луны, прорывавший облака.

Моим критикам

Эй, критик, живее, одною ногой,
Смотри, это кедр, но пока молодой,
Спеши же скорее его обоссать,
Чтоб после гордиться ты мог всем друзьям,
Что даже и этот кедр с дерзкой главой —
И тот был обоссан тобой.

Эпиграммы

Е.Евтушенко
Поставим камень, где зарыт
Кумир наш бывший и желанный.
И ты, Евгений, приходи,
И брось цветок на свой же камень.

А.Вознесенскому
Убили поэму. Хороним. К Харонам.
Убили и повесть. Ее лишь к воронам.
А когда я стихом твоим подавлюсь,
То верно уж сразу я в рай вознесусь.

К.Симонову
Желтые прошли дожди.
Синие ушли туманы.
А я жду и жду стихи
От тебя, когда устали
Все другие ждать.

М.Исаковскому
Я вместо эпиграмм апологу пишу.
Твоим примером я хочу сразить всех стихотворцев.
Коль чувствуешь, что не идут хорошие стихи на ум,
Молчи... как Исаковский.

z

Спереди — крупно,
Сзади — протяжно,
Песенку — к маю,
Строчечку — в праздник.
И вот он поэт.
И обут, и одет.

Венок сонетов

z

Когда к моим глазам ты руку тянешь,
Чтобы осталися меж нас одни уста,
Нам даже свет луны быть может неприятен,
И нас манит сплошная темнота.

Когда отринув всех забот терзанья,
Одни средь шума суетного дня —
Нам в этот миг нужнее немота,
Чем самых ярких слов и фраз сиянье.

Но вот остался мир за кругом тьмы.
Расчерчен круг, где нет ему пути.
Ушли от наших плеч чужие тени.

И в наступившей тишине и мгле
Устами ищем к сердцу путь скрещений,
Чтоб, наконец, найти конец тоске.

z

Чтоб, наконец, найти конец тоске
Протягивал я руки в полусне.
Чтоб, наконец, найти надежды берег
Мечтал я пить холмов туманных вереск.

Чтоб верных и простых найти друзей
Мне так и не хватило жизни всей,
А чтоб найти себя в текущем веке
Не хватит может даже и столетий.

Что ж, может быть судьба ко мне упряма.
И может быть она как злая яма.
Все может быть, но все же ты дана мне.

И под ударами склоняясь в тишине,
Печалясь на провал в своей судьбе,
Я не скажу тебе — О, нет, не надо.

z

Я не скажу тебе — О, нет, не надо.

Я не скажу тебе, когда в толпе
Ликующих и жаждущих награды
Твой камень я услышу на себе.

И вновь и то ж я повторю тебе,
Когда придешь ко мне сквозь все неправды,
Сквозь все обиды, лжи, сквозь все злорады,
Чтоб елеем и мирром капать мне.

Нет, ничего тебе я не скажу,
Ни в дни хулы, ни в дни сплошных оваций,
Лишь только взглядом грустно проведу,
И все он скажет языком реляций.

Нет, слов ты не услышишь о себе.
Но взгляд свой — не укрою в темноте.

z

И взгляд свой не укрою в темноте,
И о тебе не буду горевать,
А все, что ты найдешь в моей тоске,
Прими лишь как воображенья взгляд.

Не буду больше песен распевать,
Уйду я прочь от всяческих услад,
Где лишь слова мерцают на стене,
Что жизнь есть сон, что нашей дан мечте.

Но может быть ты горечь слов моих
Поймешь лишь как воображенья стих,
И что мечты мои еще не все забыты,

И бросишь взгляд свой ласковый и ясный,
И робко вдруг прижмешься ты к груди
И...
Я не скажу тебе, что ты напрасно...

z

Я не скажу тебе, что ты напрасно
Сидишь, глядя на белые листы,
Пытаяся в самой себе найти
Словарных прописей печальные отгадки.

Сквозь ледники и меловые карсты
Незримо нам движение воды,
Стремящееся проложить пути
В моря, не нанесенные на карты.

Но слившись воедино сила мысли
Такой в словах вдруг горечью задышит,
Что задохнулся б даже стоик-грек.

Вот от чего и плеч твоих покатость,
И от того-то может и не зря ты
Боишься слов невысказанных рек.

z

Боишься слов невысказанных рек,
Боишься взять себе крутой разбег,
Боишься даже старых пыльных слег —
Чего еще без боязни осталось?

Лишь разве самая осталась малость,
И приведет в испуг любая шалость,
И будет он тебе как мне усталость,
К моим ногам, прилипшая навек.

Так почему ж не бросишь, что осталось,
Откинь же поскорее эту малость,
Не век ж носить на сердце эту гадость,

И если ты задумала побег
В край вольностью дышащих красных рек,
Я не скажу, что мой усталый бег.

z

Я не скажу, что мой усталый бег,
Что мой незвонкий смех, мои уста
И пеплом занесенные глаза
Любило много женщин до тебя.

И не скажу, что я имею грех
Перелиставшего во множестве уста,
Во множестве ласкавшего глаза
Забытых нынче женщин до тебя.

Но все, что было — то теперь вдали,
Лучи одной ищу теперь звезды,
Которая своим теплом мне сердце манит.

И сколько б звезд ни звало на уют,
Но по любой звезде мой твердый путь
Движением к тебе навстречу станет.

z

Движением к тебе навстречу станет
Любая мысль и каждая мечта.

Гляжу, как медленно над лесом месяц катит,
А сам зову, зову, зову тебя.

Лиловые рассыпалися пряди
По снежной белой глади ледника,
А мне опять и вновь кричит тоска
О том — что думал я — оставил сзади.

И лес, и степь, и горы и туманы
Тобой наполненные для меня обманы,
И каждый день мне предстоящий жутк.

Я понял всю свою вину и слабость,
И пусть меня твой взгляд огнем сжигает,
А только сам я — кротко погляжу.

z

А только сам я кротко погляжу,
Но не заплачу и не оробею,
Я знаю, как сдержать свою тоску,
Свое давно я сердце ею грею.

Пойду в поля искать мне старый путь,
Несущий всех моих печалей мету
И тех раздумий, что пришли не вдруг,
Но, думал я, что пали они в Лету.

И только Солнце — ты мой верный друг —
Твой луч — да будет мне спасенья круг,
Как при экземе лечит нас солярий,

И чтоб принять тепла больничный жгут,
Закрытые глаза я подставляю
Навстречу зренья твоему лучу.

z

Навстречу зренья твоему лучу,
В тебя — я не боюсь взглянуть, косая.

Порвавшему на жизни столько пут,
И этот мир объявшему до края,
И эти времена, прошедшему от утр
Расцвета летописных письм и саги
До тех закатов, где уже вздохнуть,
Возможно, не придется без скафандра —
Твоя коса и рыжая прическа,
Тупой оскал глянцевистого лоска
Скорее не модны, чем не страшны.

И в размышлениях о жизни цели
Не ощущаю я больной тоски,
Пытаяся проникнуть в те пределы.

z

Пытаяся проникнуть в те пределы,
Куда путь поэтической мечты
Забыт, как заросли травой ступени,
Что помнят еще стольких ног шаги...

Пытаяся проникнуть в те пределы,
Куда еще не шли ничьи шаги,
Но что манят, как космоса пределы,
Чтоб там найти нам новых ласк цветы...

Свою я грудь под ливни подставлял,
Свою я ночь бессонную комкал,
Своей главы я гулкий череп тряс...

И может вы найдете здесь стихи,
В которых строчки жарче, чем угли,
В которых не словарный уж запас...

z

“В которых не словарный уж запас” —
Вот так бы скромно споры я назвал,
Что в общежитиях студенческих вели мы,
Когда мы были молоды и милы.

И спор гремел как трубных звуков глас,
И мир нам был как пороха припас,
Что может полететь от истин мины —
Ведь были мы и молоды и милы.

Теперь уже угас тот юный пыл,
И не идем уж в споры как в атаку,
Теперь ссылаемся мы чаще на архив,
И не идем уж в споры как в атаку.

И пусть смешны, но дороги те мненья,
Нечерпаные в книжках словопренья.

z

Не черпанные в книжках словопренья
Нам указали путь в одну струю,
А видно были свыше намеренья
Включить и нас в счастливых пар семью.

О счастье тихо плыть я пел сонеты,
О счастии всегда быть возле уст,
О счастии сплетенных тесно рук,
О счастьи сладкого как сон забвенья...

Но шторм прошел над гладью тихой моря,
И нам принес он столько бед и горя,
Что рухнул прочный лодочный каркас.

О, если бы тайфун принес нам гибель!?
Увы, источник гроз совсем не ливень,
А то, что в нас сильней и слов и нас.

z

А то, что в нас сильней и слов и нас...—

Да к матери да к чертовой весь ямб
Какой дурак придумал эту муку
Низать сонеты как плотву и щуку

Венок сонетов — что за ерунда —
Сведет с ума любого чудака —
Мне говорят — он высшей формы сумма —
Да мысли в ней задохнуться нетрудно

Да кто осмелится и сил найдет
Чтоб прочитать пятнадцать штук стихов —
Пятнадцать штук — все в пятистопном ямбе

А впрочем надо и кончать венок
Вот для тебя последний лепесток
Когда к моим глазам ты руку тянешь

Магистрал

Когда к моим глазам ты руку тянешь,
Чтоб , наконец, найти конец тоске,
Я не скажу тебе — о нет, не надо,
И взгляд свой не укрою в темноте.

И не скажу тебе, что ты напрасно
Боишься слов невысказанных рек,
И не скажу, что мой усталый бег
Движением к тебе навстречу станет.

А только сам я кротко погляжу
Навстречу зренья твоему лучу,
Пытаяся проникнуть в те пределы,

В которых не словарный уж запас,
Не черпанные в книжках словопренья,
А то, что в нас — сильней и слов — и нас.

Подражание латиноамериканскому

Однажды было так —
Я шел по карнавалу,
Сверкнула вдруг глазами
Мулатка на меня.

Однажды было так —
Мулатка поглядела,
Шнурок мне в сердце вдела,
И вот моя судьба —

Я стал ее алмазом,
Что на груди подвязан,
И мной она гордится
Таким алмазом чистым.

Но только у мулатки
Загадочны повадки —
На ночь кладет алмаз
В сафьян, а не в кровать.

Подражание китайскому

Из Мао-Ши
Жду — тебя, зову — тебя,
Река — течет, волну — несет,
Где же — ты, приезжай — ты,
Река — течет, волну — несет.

Жду — тебя, и устала — я,
Река — течет, волну — несет,
Ива — я, жду — тебя,
Река — течет, волну — несет.

Река — течет, ладью — несет,
Кто — бегу, тебя — я жду,
Гребец — сюда, это я — твоя
Жена, что ждет — тебя — в слезах.

Река — течет, волну — несет,
А я — опять — жду — тебя,
Река — течет, много лет — течет,
Ива — я — наклоненна — я.

Песнь за закрытыми окнами

Мальчик, где ты? — Мао позвал.
Мальчик, где ты? — Мао позвал.
Мальчик, два года тебя я ждала,
Может быть Мао забыл про тебя,
Мальчик, где ты?— Мао позвал.

Черные крылья б твои причесать,
Красного риса тебе бы подать,
Может быть Мао забыл про тебя,
Может быть в черных горах ты зачах,
Мальчик, где ты? — Мао позвал.

Ты был веселый и добрый сынок,
Я любовалась, ты был как цветок,
Может быть Мао забыл про тебя,
Мне же тебя не забыть никогда,
Мальчик, где ты? — Мао позвал.

Русский рубай

1

Неведома нам жизнь — зато нам ведом Пушкин.
Рвалось ли где ядро — но видим мы Царь-пушку.
Шильберы отошли навеки без следа,
Поэта на колу оставив возле Кушки.

2

Ты в космос полетел — но как сказать об этом,
Ты принял сто смертей — но как сказать об этом,
Восторг любви испил — и в горле крик застрял,
Но вот пришел поэт — и все сказал сонетом.

3

Ты в космос не летал — но дрожь полета знаешь.
В атаке не кричал — но сводит рот усталость.
Не пил ты ласк и чар прекраснейшей Тамар,
Но вдруг запел поэт — и ты огнем пылаешь.

4

И в этом состоит урок, что дан веками,
Убог и скромен мир, не крашеный стихами,
Он желтой колбочкой в народный вставлен глаз,
Чтоб он потом глядел на мир — его стихами.

5

А вот другой урок — поэт и глаз ранимы.
Жестокий ветер бьет — и вот глаза заныли.
И Пушкин на дуэли, Есенин на трубе.
Тончайший инструмент — поэт и глаз ранимы.

6

Омару Хайяму

Ты был визир, и пред тобой эмира двор склонился.
Ты нищим стал, а пред тобой вся Персия склонилась.
Теперь ты глина и кувшин, в котором лишь кизяк хранится,
Но пред тобой теперь весь мир почтительно склонился.

7

На кладбище Хайры

О, великий Омар, лепестки белых вишен
Как и прежде летят и садятся на крыши,
Я пришел на могилу и вдруг увидал,
Как земля зарыдала слезой белых вишен.

8

Большое завещание Хайяма

Первое завещание Хайяма

Эй, горшечник, когда ты меня изомнешь,
И в печи хорошенько меня обожжешь,
Щелкни пальцем — и слушай внимательно звон —
Недопетый рубай не услышишь ли в нем?

Второе завещание Хайяма

Эй, горшечник, кувшин из меня ты продай
Лишь тому, кто хмельной поставляет товар.
Чтоб до света и мира и жизни кончины
Прах купался мой в этих прекрасных волнах.

Третье завещание Хайяма

Эй, торговец, торгуешь вином ты густым.
Только этот кувшин в дальний угол задвинь.
И вино из него лишь тому подавай,
Кто и пьет, и поет и плевал на весь мир.

Четвертое завещание Хайяма

Эй, гуляка, опившись священным вином,
Не спеши ты к жене или детям домой.
А иди на базарную площадь — и пой.
И взрывай тишину ты Хайяма стихом.

9

В.Черненькому

Мы в этот мир пришли — на счастье иль на муку?
Мы встретились с тобой — на счастье иль на муку?
Родилась у нас дочь — и вновь встает вопрос
Родилася она — на счастье иль на муку?

10

Та капля слилася в тебя — между жизнью и смертью.
Дорога твоя пролегла — между жизнью и смертью.
Так пей же хмельное вино, чтоб дорога подальше вела,
Веселый пьянчужка всегда ближе к жизни, чем к смерти.

11

Если ты думаешь, что ты один на Земле — оглянись,
Если ты думаешь, что ты ничто на Земле — оглянись.
Строишь мосты, управляешь ракетой иль хлеб убираешь созревший,
Но иногда — это нужно — на мир и себя — оглянись.

12

Быть философом — это занятие трудное.
Быть поэтом — занятье не менее трудное.
Хоть рожден ты скрещеньем мужского и женского органа,
Человеком прожить на Земле — вот занятие самое трудное.

13

Что делается на земле — об этом ведает наука.
Что делается на звезде — на это тоже есть наука.
А человек и вскрыт, и взрезан, мельчайшей частью весь развешен,
Но что в душе твоей горит — об этом скажет ли наука?

14

В рубище одет я как нищий бреду,
Как дервиш рубище свое берегу,
Но вам не увидеть его — ведь оно
Тех юных мечтаний о счастьи лоскут.

15

Сижу я за столом — и все один.
Иду по улице — и вновь один, один.
Но вот я лучшими друзьями окружен,
Когда купил вина большой кувшин.

16

Прожить так мало — вы сказали.
Страдать так мало — вы б сказали.
Ведь счастлив в этом мире лишь дурак.
А умному он дарит лишь страданья.

17

В темном клубке человеческих буден
Нити запутаны клубом из джута.
Только зачем ткач неведомый вплел
Нити златых поэтических судеб?

19

Из скрещенья темных линий третья линия возникла.
И рейсфедером по карте тащит жизнь тебя насильно.
Эту линию ты можешь оборвать иль обрубить.
Но стереть, как тушь на карте, иль спрямить, увы, не в силах.

20

О, русский язык, что тебе неподвластно?
Мне кажется нет такой формы иль страсти.
Но видишь, творят что с тобой “людоведы” —
И хочется выть, и от злости я плачу.

21

Хотелось бы к черту послать этот мир.
Но ты беззащитный и слабый кафыр.
Хайям, это знаю я очень давно,
Что счастье лежит по дороге в трактир.

22

Ты читаешь стихи мои — и восхищаешься.
Песни, пьесы, романы, эссе — наслаждаешься.
А отец твой травил меня черной и жгучею завистью —
О, не передо мной — пред тобою — он чем оправдается?

z

Кругленькая мордашка —
Умна — весела — и чиста —
Пташка, ты милая пташка,
А для меня — мечта.

Мне тяжелы твои косы,
Хоть ты их носишь легко,
Очи твои — ах, очи —
Алмаз и фарсальский клинок.

Брови твои — мне горе
И радость, что есть они,
Губки — друг с другом в ссоре —
Всегда приоткрыты на мир.

И светятся меж кораллов,
Как жемчуг заморских купцов,
Два ряда твоих лукавых
Волнующих маленьких снов.

А шеи белая прелесть,
Ушей кружевной завиток —
Мне б песней воспеть хотелось,
Чтоб пел ее весь Восток.

И в тайне — о, как хотелось
Тебя мне ласкать и любить,
Но знаю я мысли смелость,
Ваш строгий закон — платить.

Обычай — значит обычай,
И поэту он нерушим.
Отца лишь спроси ты тихо
От поэта — он примет калым?

Ты шепни, что он — как Есенин.
Лучше всех в Закаспийской стране.
И дает он два тома сонетов
И еще перевод Кеминэ.

z

Путь мой не скрыт от меня.
Все мне грядущее ведомо.
Слишком настойчиво Русь
Эти пути исповедует.

Россия

Россия, нищая Россия...
Александр Блок
Россия - падшая девица,
Или растленная вдова.
Неужто так и будут свиньи
Твои выклевывать глаза,

Неужто так и не проснешься
От спячки в гневе иль тоске,
И все, о чем тебе гадали,
Останется лишь сном во сне,

Неужто так, раскинув ноги,
И будешь семечки лузгать,
Пока тебя тупою фразой
Насильничают как блядь?

На смерть поэта

Мне страшно к тебе прикасаться.
Ты как человек без бинтов,
Ворвавшийся в пламя пожара
И в нем опаленный насквозь.

Мне страшно к тебе прикасаться.
Повсюду я вижу следы
Открытых и кровоточащих
Тех ран, что тебе суждены.

И каждая строчка ладони
Горячим мне жжет угольком,
И долго ее меж ладоней
Стужу, чтоб не раниться ртом.

И знаю я, ошибались
Те лекари полковых
Или полевых гошпиталей
В подсчете смертельных дыр.

Глупцы, они думали ранит
Поэта лишь пуля насквозь.
Смотрите его тетради —
На каждой ведь строчке — кровь.

И вытекла кровь по капле.
И выстрел Мартынова был
Выстрелом милосердья,
Что втайне поэт молил.

Мне страшно к тебе прикасаться,
Сожженному страшен бинт.
Но прикасались — грубо.
И вот он теперь — убит.

Убит. К чему теперь рыданья,
Пустых похвал ненужный хор
И жалкий лепет оправданья —
Судьбы свершился приговор.

z

Заблестели лица.
Ожили глаза.
Сквозь шинель уходит
Сырость и пурга.

Ранние рассветы
Всходят над селом,
Горький дым доносит
Ветерок шальной.

Соль и жар покоса
Заменяют стынь.
И глядит с порога
Девушка за тын,

Вновь душой раскрытой
Пьет солдат вино
Жизни не прожитой,
Но такой хмельной...

Заблестели лица,
Ожили глаза.
Этой б песне длиться,
Литься без конца.

Но привал короток.
Вновь зовет труба.
И ряды пилоток
Вновь ведет судьба

Сквозь шрапнель и смерчи,
Сквозь огонь и риск.
Но пропетой песней
Продлена им жизнь.

z

Я принес тебе лучшее платье от Диора
Все расшитое жемчугом белым как пена
Цвета морской волны, переходящей в аквамарин голубого неба,
А лиф был украшен прекрасными бриллиантами чистой воды.

Ты запрыгала от радости и долго глядела на платье,
Ты примеряла его на себе на балах, раутах или приемах,
А затем вдруг сказала —
Не надо, спасибо,
Оно слишком хорошо для меня.

Я принес тебе лучшие в мире браслеты.
Их делали триста мастеров в отдаленных селах горной Нубии.
Золото и изумруды сливались в такую красу,
От которой взгляд не мог оторваться.
Ты радовалась как ребенок.
Их надевала,
ласкала,
звенела,
А затем помрачнела
И сказала.
Спасибо, милый,
Но они слишком хороши для меня.
Мне некуда с ними появиться.
Ведь сейчас носят изделия только
холодной штамповки.

А затем я принес тебе стихи.
Которые я написал для тебя,
В них было все — рифма и звук,
Сила и страсть,
Согласные с гласными образовывали сплав

Прочнее и ярче титана.
Ты обрадовалась стихам.
Ты их шептала и пела.
А затем помрачнела.
Спасибо, мой милый, но они слишком хороши для меня,
Ведь ты знаешь, что в моде
изделья холодной штамповки.

А затем я пытался их подарить другим женщинам или журналам.
Но все и везде говорили
что в моде изделья
холодной штамповки.

1971

Дальше  >>