Владимир
Юровицкий
Сверхновая смерти
Научно-фантастическая повесть
─ Итак, молодой человек, вас зовут Клариус Шу, не так ли,
вы отдохнули и хотите получить новую работу? Где вы раньше работали?
Маленький человечек, руководитель астроцентра Ибнис Хара, сидел за
массивным столом. Лицо его было подвижно как у артуанского гносека, но глаза
были странно напряжены и глядели на собеседника таким пронизывающим взглядом,
как будто он вглядывался через окуляр телескопа в звездочку семнадцатой
звездной величины. Клариус много слышал об этом знаменитом астрономе, лауреате
самой престижной Юровской премии, члене многих академий, о его многочисленных научных
работах, о годах, проведенных им у телескопов, о разработанной им теории
сверхновых звезд, он многое знал о нем, но общаться лично с ним ему не
приходилось. И он робел.
─ Два года я проходил стажировку на стапятидесятиметровом
внеземном телескопе «Максимусе Эйдж Прю».
─ И каковы ваши интересы в области астрономии? Что
особенно вас в ней привлекает?
─ Сэр, в звездах все интересно. Но особенно меня интересуют
первые мгновения нашей Вселенной.
─ Значит, квазары, квазаги?
─ О, да, эти загадочные объекты, свет от которых идет к нам
миллиарды лет и посылающие нам весть о первых мгновениях Большого взрыва, свидетелями
которого они являются, мне необычайно интересны.
─ Это действительно интересные объекты. И «Максимус» с его
стапятидесятиметровым зеркалом хорошее место для таких исследований. А что бы
вы сказали, если бы вам предложили поработать на телескопе с диаметром, к
примеру, несколько тысяч километров?
─ Сэр, разве такое возможно?
─ Представьте, да.
─ О, это было бы необычайным счастьем. Как много новой
информации можно было бы получить об этих самых удаленных объектах, как далеко
удалось бы раздвинуть видимый горизонт вселенной… Но я не могу себе
представить, как можно построить столь фантастический инструмент.
─ Его построила Природа. Уникальнейший строитель. А мы лишь дооборудовали
его. Он только что вошел в действие. И сейчас идет комплектование коллектива
для работы на этом уникальном инструменте.
─ И я могу надеяться?
─ По своему профессиональному опыту вы подходите. Но тут есть
один серьезный момент, и я должен вас предупредить. Во время строительства
станции происходили странные психические явления, природа которых нам не понятна.
Поэтому хорошенько подумайте, прежде чем давать согласие. Если все-таки
надумаете, зайдите к профессору Ройну, руководителю научной группы станции.
─ Но все-таки, в двух словах, сэр, что же это за инструмент
столь невообразимых размеров?
─ В двух словах ─ черная дыра.
«Черные дыры» ─ Клариус вспоминал все, что знал об этом
феномене по университетской программе астрономии. Звезда, сжавшаяся до таких
невообразимо малых размеров, что с ее поверхности не может вылететь ни одно
тело, ни даже сам свет. Солнце, сжатое до размеров с апельсин, звезда,
наперсток вещества которой имеет массу в миллиарды тонн. Невидимая звезда,
которую выдает только ее чудовищное гравитационное поле. Но черная дыра и
телескоп… как можно построить телескоп на черной дыре да еще столь чудовищных
размеров? Конечно, попасть на черную дыру не проблема. Своим тяготением она
легко затянет в смертельные объятья любое тело. Но как с нее потом выбраться?
Клариус этого понять не мог.
─ Мой друг, ─ профессор Ройн был любезным и
очаровательные человеком с пробивавшейся сединой на крупной голове, сразу же
вызывающей образ скульптурного «мыслителя» какого-то старинного ваятеля,
─ все, что вы говорите, верно. Но «Обчеды» ─ так называется наша
обсерватория, сокращенно от «Обсерватория черной дыры», вовсе не телескоп в
привычном смысле. Телескопом является собственно сама черная дыра, а не система
зеркал или линз концентрирует свет. И мы вовсе не собираемся высаживаться на
черную дыру, откуда, как вы правильно изволили выразиться, возврата нет. Станция
находится на орбите вокруг черной дыры. Вам известно, что свет обладает массой.
Правда, не массой покоя. Покоиться свет не может, а массой движения. Но для
гравитации это не играет роли. И потому как обычный астероид или комета свет,
пролетающий через окрестность черной дыры, в ее гравитационном поле испытывает
притяжение. Траектории света искривляются и фокусируются на черную дыру.
Получается гравитационная линза. И если в окрестностях черной дыры разместить
приемник свет с диаметром зрачка всего в несколько сантиметров, то за счет
гравитационной линзы на него будет попадать свет с площади в сотни тысяч
километров. Все зависит от того, сколь близко от черной дыры установлен
приемник света.
─ Но, профессор, а как же вы отличите свет, идущий от
различных звезд? Не будет ли перемешивания света, и картина звездного неба близ
черной дыры будет настолько непривычна, что ее нельзя будет отождествить со
знакомой нам картиной неба.
─ Да, это было проблемой. Решение нашлось путем использования
узконаправленных приемников-рупоров. Телескоп представляет целую систему
рупоров, которую мы нацеливаем на ту или иную точку неба, собирая за счет
гравитационной линзы свет с громадной площади, а за счет рупоров селектируем
его, выделяя отдельные участки неба с известными нам звездами.
─ Это странно и необычно.
─ Идея Ибниса Хары.
─ Он упоминал о каких-то странных психических явлениях.
─ Да, что-то там есть. Два человека, принимавшие участие в
строительстве «Обчеды», сейчас находятся в психиатрических лечебницах. Врачи
боятся за их рассудок.
─ И какие же симптомы заболевания?
─ Симптомы, в общем-то, различны. Но общее ─ это их
представление. Что они имели какие-то психические контакты с самой черной
дырой. Один из них утверждает, что черная дыра нашептывает ему что-то
неразборчивое, но угрожающее. Какой-то бред, одним словом. Видимо, сказались
психические перегрузки.
Звездолет летел уже далеко за пределами Солнечной системы. Другое
небо. Другие яркие звезды в знакомых контурах созвездий. Другое время и другое
пространство. Лишь они, люди, оставались прежними. В одной из кают шел жаркий
спор между астрономами.
─ Звезды произошли из газовой материи. Рассеянный газ, в
основном, водород, постепенно собирался в облака, облака самоуплотнялись,
разогревались под действием гравитационного сжатия, затем вступали в действие
ядерные реакции, которые и приводили к дальнейшему разогреву газового сгустка и
превращения его в звезду.
─ А откуда взялся первичный газ?
─ В результате Большого взрыв протовселенной, представлявшей
собою некое конденсированное тело большой плотности
─ Значит, получается, что Бог, Природа или кто там еще
придумали столь нелогичный и неумный вариант творения мира. Сначала конденсат,
плотное вещество распылить на отдельные атомы и молекулы, а затем из этого диффузного,
рассеянного вещества вновь строить плотные и сверхплотные образования ─
галактики, звезды, планеты. На месте творца я бы, право, сделал проще. Ведь
чего проще, от сверхплотного объекта перейти к рассеянным по всему пространству
менее плотным обломкам в одну тривиальную стадию ─ один гигантский взрыв,
который бы и образовал бы эти фрагменты. Впрочем, пусть будет не один взрыв,
пусть будет целая серия взрывов. Сначала протовселенная дробится на очень
крупные осколки, которые мы и наблюдаем на краю горизонта нашей вселенной в
виде квазаров и квазагов, которые, возможно, и являются протогалактиками. Эти
крупные фрагменты снова взрываются, образуя галактики, или может метагалактики.
Звезды ─ это куски вещества, образовавшиеся в результате галактического
взрыва. Наконец, и звезды иногда взрываются, образуя планетные системы. И
планеты тоже, возможно, могут взрываться, образуя пояса астероидов, планетарные
кольца и т.д. Ведь не правда ли, это куда проще и логичней, единый процесс
дробления от большего ко все меньшему, от плотного ко все менее плотному. Ну,
вот ведь видели же китайцы в 1054 году новой эры собственными глазами такой
взрыв в Крабовидной туманности.
─ Но это невозможно. Фоновое реликтовое излучение
подтверждает, что гигантский начальный взрыв был очень горячим. Это не был
взрыв парового котла, когда во все стороны летят обломки, это был взрыв пороха
или атомной бомбы, когда происходит предельное дробление вещества вплоть до
атомов, элементарных частиц и даже еще глубже ─ кварков или там не знаю
чего.
─ Но где же эти ваши отдельные атомы и частицы? Неужели они
уже все, до единой успели собраться в звезды и галактики? Ведь только сами
посмотрите в небо. Какое оно чистое. А по вашей схеме оно должно быть все
заполнено веществом, и только вокруг галактик и звезд должны быть окна
прозрачности, так как там диффузная материя собралось вместе и образовала эти
звезды и галактики. Межзвездная, а уж тем более межгалактическая среда должна
быть запыленной как воздух после самума в Сахаре или землетрясения в Киото. Но
мы же видим нечто прямо противоположное. Межгалактическая и межзвездная среда
почти девственно чиста. В то время как в окрестности звезд и внутри галактик
много всякой пыли, «грязи», космического мусора. Значит, этот мусор связан со
звездами и галактиками, а не наоборот, из мусора родились звезды. И весь ваш
межзвездный газ и прочее не есть сырье для процесса звездообразования, а лишь
его отходы.
─ Но вы не учитываете построения Шваршильда.
─ А вы ─ Амбарцумяна
Клариус сидел и слушал этот спор, который возникал почти всегда,
когда собирались астрономы в количестве более двух человек. Его интересовал
этот вопрос, этим он как раз и хотел заняться на «Обчеды», каков был Большой
взрыв ─ взрыв пороха или парового котла, как образно выразился один из
спорщиков, но он пока не имел своего мнения. Астрономы разделились на два
лагеря ─ сторонников горячего происхождения вселенной на основе Общей
теории относительности, и сторонники холодного происхождения вселенной на
основе работ советского астронома Амбарцумяна. Обе стороны приводили
доказательства в свою пользу, стараясь не замечать того, что говорило в пользу
оппонентов. Может новый телескоп с фантастической оптической силой позволит
дать ответ на этот вопрос, думал Клариус.
В каюту Клариуса ворвался профессор Ройн.
─ Коллега, не желаете ли послушать нашу черную дыру?
─ Как послушать?
─ Ну, посмотреть.
─ Но ведь черная дыра потому и «черная дыра», что ее
невозможно увидеть, что свет с нее не может вырваться.
─ Фу, какую чушь вы говорите, коллега. Впрочем, а как,
по-вашему, является ли Земля черной дырой?
─ Конечно, нет.
─ И вы не правы. По отношению к пушечным снарядам, к камням,
которые бросают мальчишки, Земля такая же черная дыра, как истинная черная дыра
по отношению к свету. Еще ни одно пушечное ядро, ни один брошенный мальчишкой
камень не были выброшены за пределы Земли. Но отсюда вовсе не следует, что ни
пушечное ядро, ни камень нельзя увидеть вне поверхности Земли. Надо только
приблизиться к ней поближе. Так и свет. Он вырывается с поверхности черной дыры,
доходит до определенной высоты и падает вниз. Эта высота создает
фотонно-гравитационную сферу черной дыры. И мы уже вошли в нее. Пойдемте
скорее.
Они шли по коридорам звездолета, по каким-то переходам и, наконец,
пришли в радиорубку. Радист в окружении приборов, на которых плясали
осциллографические зайчики, как раз настраивался на какой-то свист.
─ Камаль, вы уже поймали нашу черную дыру? ─ обратился
профессор Ройн к радисту.
─ Да, вот ее голос на частоте сто двадцать килогерц.
Радист покрутил рукоятку приемника. «Это он подстраивает наружную
ферритовую антенну», почему-то шепотом произнес профессор. Звук усиливался и затихал.
В лад с этими изменениями громкости падали и вздымались пики на осциллографе.
─ Вы слышите, как поет наша черная дырочка! ─ не в силах
сдержать восторга закричал профессор. ─ Мы вошли в ее фотогрависферу. Но
свет на этой периферии фотогрависферы превратился в радиоволны. Вы слышите, она
свистит, она приветствует нас. Скоро мы уже прилетим.
Клариус с волнением слушал этот свист, идущий из динамиков. В нем
было что-то завораживающее, он не понимал, почему этот монотонный звук,
какое-то ля второй октавы, так действует на него. Может от сознания, что он
слышит то, что невозможно увидеть, услышать, принять нигде и никогда, только
они, вторгшись в какую-то запретную область природы, смогли услышать
таинственный зов черной дыры. Ведь еще во времена его учебы считалось, что
черная дыра всегда будет для людей недостижимой, непознаваемой «черной дырой».
И вот…
─ Она приветствует нас, ─ вновь, не в силах сдержать
восторга, прокричал профессор, перебивая песню черной дыры. ─ Но сейчас
начнется самый ответственный этап управления звездолетом. Надо осуществить гравитационный
захват звездолета, с большой точностью, перейдя на спирально сближающуюся со
станцией орбиту. Небольшой промах ─ и можно попасть в столь крепкие
объятья черной дыры, из которых уже не вырваться.
Каждый день Клариус и Ройн ходили в радиорубку. Высота тона звезды
все возрастала. Вот она уже начала звучать на средних радиочастотах, затем на
высоких и сверхвысоких. Вот она перешла в инфракрасную область. И, наконец, в
рубке штурмана они смогли разглядеть в телескоп темно-красную еле видимую
звездочку. Это и была их черная дыра СиЭй-38 ─ черная дыра под номером
38 по каталогу черных дыр Алабьева.
Все вокруг было залито кроваво-красным светом. Свет шел отовсюду и
ниоткуда, само космическое пространство было залито этой кроваво-красной
жидкостью. Ровный красный свет. Одинаковый во все стороны. Свет без источников.
Самой звезды в иллюминатор не было видно. Только этот кровавый зловещий свет.
Как будто в какой-то фантастической фотолаборатории. Либо даже еще зловещей
─ в океане крови.
─ Какой странный свет, профессор, ─ сказал Клариус.
─ Да, коллега. Это все черная дыра. Она испускает свет. Но он
не может вырваться наружу, он отражается от фото-гравитационной сферы. И вновь возвращается.
Вы понимаете, почему?
─ Да. Ведь свет, испущенный звездой, претерпевает красное
гравитационное смещение при движении от звезды, частота его все уменьшается,
уменьшается, на фотогрависфере обращаясь в нуль. Но обращение в нуль частоты
означает по закону Планка обращение в нуль энергии. Но ведь энергия не может
исчезнуть бесследно. Поэтому на фотогрависфере обращается в нуль не только
энергия, но меняется и вектор скорости, свет отражается, как отражается от
невидимой гравитационной границы пущенный мальчишкой вверх камень. Отраженный
вниз свет по мере движения уже приобретает синее смещение, частота его
увеличивается, он падает на звезду и вновь отражается. И так происходит
миллионы лет, все циркулирует и циркулирует внутри фотогрависферы свет, ибо
ничто не исчезает бесследно, закон, открытый Ломоносовым и Лавуазье.
─ Да, вы правы, мы находится внутри гигантского резонатора,
куда черная дыра миллионы лет накачивает свой свет. Но частота в этом
резонаторе не постоянна, как в обычных резонаторах, например, в лазерах. Она
зависит от высоты. Чем ниже к поверхности черной дыры, тем цвет смещается к
синему краю спектра. Мы с вами находится в области красной части спектра,
дальше спускаться уже опасно.
─ Профессор, но ведь из-за этого красного света ни одной
звезды на небе не видно.
─ Конечно, резонансный свет мешает наблюдению звездного неба.
Приходится пользоваться светофильтрами, отсекающими резонансный свет. Посмотрите
через эти синие очки.
Клариус посмотрел на небо через синие очки. Синие звезды, крупные,
как будто набухшие, глядели на него через стекла светофильтра. Их было много,
гораздо больше, чем он привык видеть на обычном небосводе на Земле или даже на внеземных
астрономических станциях невооруженным глазом.
─ Какое необычайное небо, ─ прошептал он.
─ Эффект гравитационной линзы. Сейчас вы видите звезды,
которые можно видеть на Земле только через самые мощные телескопы.
─ Как их много. Никогда не думал, что их так много. Хотя,
конечно, цифры мне известны. Но ведь на телескопе видишь лишь малюсенький кусочек
неба. А здесь они почти сливаются в какое-то синее сияние на далеком небесном
горизонте.
─ Вот для этого мы и прилетели с вами сюда, чтоб изучать этот
синий горизонт, на котором располагаются самые молодые астрономические объекты,
которые родились в самом начале Большого взрыва и ушли от нас за это время так
далеко, что мы их даже не можем увидеть с Земли.
─ Но почему так тревожно на душе? Этот кровавый свет. Эти
разбухшие звезды. Вы не чувствуете, что мы забрались в какие-то запретные
пространства?
─ Если бы древние знали о черных дырах, то именно вблизи них
они поместили бы чистилище.
─ Или ад.
─ Пойдемте, посмотрим процесс стыковки.
Они перешли в каюту по другому борту. Из окна сияла ослепительно
красная звездочка. Это и была она, госпожа Черная Дыра. «Так вот какова она,
черная дыра дьявола, ─ усмехнулся про себя Клариус, ─ госпожа
СиЭй-38».
─ Смотрите, пролетает «Обчеды», ─ воскликнул Ройн.
Вдоль нижнего окна иллюминатора прочертил след странный объект.
Клариус заметил, что это было что-то рогатое. Но хорошо рассмотреть он не
успел.
─ Что это? ─ спросил он.
─ Вы были на практике на «Максимусе», не так ли?
─ Да.
─ Вы знаете, что все искусственные станции делаются либо в
виде сфер, либо в виде кольца. Сферы делают при желательности иметь на станции
невесомость, например, станции ─ заводы с технологией невесомого
производства. В виде кольца станции делают при необходимости создания на них
весомости. Ее создают искусственно путем придания кольцу вращательного
движения. На «Обчеды» также есть весомость. Но не за счет вращения станции, а
за счет использования гравитационного поля черной дыры.
─ Не понятно. Любая орбитальная станция находится в гравитационном
поле своего орбитального «хозяина» ─ звезды, планеты, луны. Но
обнаружить это гравитационное поле на самой станции невозможно. А тем более,
создать весомость с его помощью… Это какой-то абсурд.
─ Мой молодой коллега, увы, как часто школьные знания бывают
источником, извините, невежества. Ведь гравитационное поле, в котором спутник
движется, неоднородно, не так ли?
─ Естественно.
─ Так вот в этом все и дело. На любом спутнике, хоть вокруг
Земли, хоть вокруг черной дыры, будет невесомость. Но это только в том случае,
если спутник маленький. Точечный. Но если спутник имеет геометрические размеры,
то невесомость будет только в его центре. В центре масс, или, как говорили
раньше, центре тяжести. А на периферийных его частях уже будет сила тяжести,
весомость, за счет неоднородности гравитационного поля в котором находится
спутник.
─ Но ведь оно ничтожно.
─ Да, если «хозяин» ─ Земля. Даже Солнце. Но если
«хозяин» ─ черная дыра, и спутник летает близко к ней, то неоднородность
поля, в котором находится спутник, так велика, что при невесомости в центре станции
на ее периферийных стенках ─ ближайшей к звезде и удаленной от звезды
─ весомость может быть очень значительна ввиду огромной неоднородности
гравитационного поля черной дыры. На «Обчеды» весомость на «полу» станции
достигает шести ньютонов на килограмм, что больше половины земной весомости,
равной девять и восемьдесят один сотый Ньютонов на килограмм. Ведь наша станция
находится всего на расстоянии ста пятидесяти тысяч километров от черной дыры
при массе ее равной почти солнечной. И если бы она раздулась до солнечных
размеров, мы оказались бы глубоко в ее чреве, почти в самом ядре, ведь диаметр
Солнца равен полтора миллионов километров.
─ А вдруг она действительно раздуется?
─ Это невозможно. Ведь хорошо всем известно, что черная дыра
─ тупик звездной эволюции.
─ Да, это теория Ибниса Хары. Мы ее проходили в университете.
─ Но интересно не это. Вы заметили, какая странная форма у
станции?
─ Да, мельком. Что-то рогатое. Ужасно похоже на логово
дьявола, как его рисовал какой-то средневековый художник. Уж не помню, где я
видел нечто подобное.
─ Пожалуй, точно, хотя раньше с этой точки зрения я
математически точную форму станции не рассматривал. Пожалуй, только Сальватор
Дали, помните такого старинного художника-сюрреалиста, такое мог придумать. Но,
увы, эта форма не прихоть художника-сюрреалиста, а точный расчет математика.
В этот момент в иллюминаторе вновь показалась станция. Она уже
пролетала медленней, ведь звездолет начал маневр сближения и стыковки со станцией.
Клариус впился в нее взглядом. В багровом свете пролетало блестящее
звездообразное тело, на гранях которого свет особенно переливался и играл
красно-кровавыми бликами.
─ Смотрите, ─ воскликнул профессор, ─ вы видите,
это цилиндр с поперечным сечением в виде четырехугольной звезды. Наблюдайте,
ось цилиндра направлена вдоль движения станции, т.е. по орбитальной
касательной. А четыре боковые поверхности выполнены по гиперболам. Две
гиперболические стенки, которые направлены на звезду и от звезды ─ это пол
станции. По ним мы будем ходить внутри станции, сила тяжести на них направлена
внутрь станции. Гиперболическая форма полов связана с уравнениями внутреннего
гравитационного поля и являются уровенными поверхностями. А две другие
гиперболические поверхности ─ это наружные крыши станции. По ним тоже
можно ходить, но только снаружи станции. Это такие же уровенные поверхности, но
сила тяжести на них направлена уже внутрь станции. На «полах» мы устанавливаем
оборудование внутри станции, на «крышах» ─ наружное оборудование. Оно
может стоять на крышах без всякого крепления, не скользя и не падая. Таково
поле тяжести на стенках станции. А вдоль центральной оси станции мы имеем
обычную невесомость, как на обычном спутнике. Не правда ли, оригинальное
решение задачи?
«Как здесь все необычно», подумал про себя Клариус, и ничего не
ответил.
Станция уже была постоянно в поле зрения. Она все увеличивалась в
размерах. Капитан звездолета точно осуществлял маневр сближения. Рогатые
плоскости все увеличивались в размерах. В мертвенно-красном свете все это
выглядело зловеще и ирреально. «Черная, которая красная дыра, красноватый свет
пространства, фантастическое сооружение», подумалось Клариусу. Он чувствовал,
что здесь будет нелегко жить и работать. Что-то неясное, смутное, тяжелое
шевелилось в его душе. И даже на миг как будто пахнуло запахом свежей крови. «Слишком
много красного». Станция уже заслонила все окно. Стали видны какие-то
конструкции на крыше станции. Какая-то система воронок вроде тех, что
используют хозяйки для перелива молока в бутылки. По-видимому, это и был
знаменитый телескоп, решил Клариус. Профессор Ройн также молчал, зачарованный
этим зрелищем, зрелищем торжества и дерзости человеческого гения. Но вот в окне
снова стала проступать щель свободного пространства. Станция стала медленно
отплывать вперед по курсу корабля. И вот она совсем пропала из виду. Раздался
легкий толчок. Стыковка состоялась.
Выпуклый пол, выпуклые стены. Это его комната на станции «Обчеды».
Кажется, сейчас поскользнешься и заскользишь. Такова здесь уровенная
поверхность. Но нет. Все стоит спокойно, ничто не скользит. Из окна опять этот
раздражающий красный свет. Задвинуть шторы. Белые цветы в вазе вновь приобрели
свои чистые белые краски невинности и спокойствия. Нет, не расслабляться. Взять
себя в руки. Ты приехал работать. Делать важное дело. А для этого дела
возможности здесь уникальные. Посмотри на эти белые цветы. Лепестки их трепетны
и ласковы. Они напоминают тебе раннее утро в саду родного дома, когда роса еще
блестит на бутонах, а воздух чист как детство, они напоминают маму, сестренок,
двух твоих любимых сестричек-двойняшек. Они помнят о тебе. Они думают о тебе.
Хоть ты и не можешь послать отсюда весточку. Увы, это место, откуда вести не
доходят, откуда не вырывается даже свет, даже радиоволны. Но мысль ведь не
может остановить никакая гравитация, никакая черная дыра. И память. И любовь.
Твою и к тебе… Впрочем, хватит мыслей. Давай-ка, сходим в общество, в кают-компанию.
Кают-компания на другом борту, она там, где «потолок», за областью
невесомости. Одним словом, у «антиподов», которые ходят вниз головой, как на
старинных олеографиях. Попасть туда можно прямо на лифте. Но необходимо
пересекать область невесомости, да еще переворачиваться в пути, меняя потолок
кабины на ее пол. В самой середине пути в лифте пол и потолок меняются местами,
так что если зазеваешься, так и свалишься на голову. Клариус не любил
невесомость. Как ни тренировался, сколько ни испытывал это состояние, все
равно, как все кишки к горлу подступят, так, того и гляди, стошнит. Нет, уж
лучше пешком по поперечнику станции. Хотя и здесь не без приключений. Сначала
идешь нормально по коридору, хоть и выпуклому, но это ничего. А затем попадаешь
сразу под «крышу». Там сила тяжести меняет направление, и идти надо уже по
трапу, настеленному прямо под потолком. И вот в этом углу, где сходятся две
разнопотенциальные гиперболы, надо перейти с пола на «подпотолок». И там, в
этом углу подстерегают тебя «гравитационные каверзы». Голова вдруг оказывается
в поле тяжести, направленном вверх, а ноги ─ в полке тяжести, тянущем
вниз. При этом поначалу так теряешь ощущения, что уже не соображаешь, в каком
ты мире, как двигаться дальше, чтоб «на ушах» не оказаться. Но со временем он
ловко приспособился прямо прыжком вниз головой преодолевать этот хитроумный
закуток. В конце подпотолочного трапа снова такой же закуток, где вновь надо
перейти на пол. Ну, а там уж по ровному, точней. гиперболическому полу и
кают-компания. В общем, путешествие не без приключений, но все лучше невесомости.
В кают-компании собрались все астронавты, «чернодырочники», как они
в шутку величали себя, свободные от вахты. Мягкие кресла, пушистый ковер на
полу, стеллажи книг, проигрыватель, голографон, настольные и прочие игры. В
соседнем помещении зал тренажеров. Восемь человек и одна женщина были в это
время в кают-компании. Было оживленно.
─ Клариус, присоединяйтесь к нам, ─ воскликнула Таня.
Она была психологом, медсестрой, шеф-поваром, завклубов и вообще, королевой их
маленького звездного коллектива, заброшенного неугомонным развитием любопытства
человечества в этот таинственный уголок вселенной. ─ Мы играем в «живые
картинки». Кого бы ты хотел изобразить?
─ Танюша, я пока хотел бы изобразить зрителя.
─ На Клариуса черная дыра навела черную меланхолию, ─
попытался сказать каламбур один из молодых людей, окружавших Таню.
Как веселый табунок молодых жеребят сгрудились
астронавты-чернодырочники, в основном мужчина молодого, почти юношеского
возраста, вокруг Тани, распустив перья своего остроумия. Клариус улыбнулся.
Таня подошла к нему. Ее рука легла на его руку.
─ Мы все прошли через это. Здесь нелегко. Поэтому мы стараемся
веселиться.
На импровизированной сцене разыгрывали в меру своего таланта,
пластики и мастерства импровизированные сценки астронавты. Таня была режиссером
и дирижером этого развлечения, его центральным светилом, луч которого пытался
уловить каждый из молодых мужчин. Хорошо было видно, как обожали и чтили они
королеву своей кают-компании, своего затерянного мира. И она вела себя подлинно
по-королевски, мягко, непринужденно, жест, взгляд, короткая фраза одобрения и
шутка подбадривали и раскрепощали артистов. И они выкладывались во всю. Клариус
знал, что она окончила университет по специальности «социальная психология и
человеческие отношения», прошла специальную подготовку на курсах «космических
хозяек». Он смотрел. Но постепенно общее веселье увлекло и его, и под конец и
он включился в общую игру и под общее одобрение исполнил свою коронную сценку,
придуманную и отработанную им еще в студенческие годы во времена веселых
студенческих капустников, фестивалей и КВНов. Сценка называлась «бабуся в
невесомости». Каюта сотрясалась от смеха, и громче всех был слышен ему звонкий
мелодичный смех Тани, когда Клариус воспроизводил жесты, позы и телодвижения
бабуси, впервые оказавшейся в невесомости и пытавшейся справиться со своими
корзинками с гостинцами, которые она везла своему внуку в космос, с яйцами и
яблочками из семейной земной фермы, которые разлетались от нее по всему кораблю,
как она гонялась за ними, а они попадали на голову и на костюмы с
соответствующими результатами… В общем, это был его коронный номер, и, кажется,
он имел успех.
Работы было много. Гравитационный телескоп расширил границы
вселенной до еще неясных размеров. И самой первой задачей было создание атласа
«Обчеды». Нужно было снять всю небесную сферу, кусочек за кусочком. Каждый
участок надо было привязать к звездным координатам по знакомым с Земли звездам
между собой. Работа была очень кропотливой. Ею руководил сам профессор Ройн.
Ведь затем по этим атласам будут делать свои работы тысячи земных астрономов и
в других местах, не выходя из своих кабинетов, открывать новые звезды и
галактики, составлять разнообразнейшие вторичные каталоги. Это была работа на
все человечество, возможно на столетия его астрономической деятельности. А в
промежутках многочасовой утомительной и однообразной работы Клариус задумал
сделать собственную работу по исследованию большого взрыва, первым мгновениям
вселенной.
«Если взрыв был «горячим», взрывом пороха, ─ рассуждал
Клариус, ─ то где-то на горизонте мы должны придти к тому моменту
прошлого, когда все вещество было в диффузном рассеянном состоянии, еще не было
ни звезд, ни галактик, ни каких-либо иных плотных и массивных кусков вещества.
Следовательно, это прошлое должно быть не видимо, либо оно должно дать общее и
весьма слабое свечение на «горизонте». Но если взрыв был «холодным», взрывом
«парового котла», то следует, наоборот, ожидать на «горизонте» все более
массивные и яркие, в относительном смысле, объекты, осколки первых мгновений
Большого взрыва, не успевшие еще распасться во взрывах второго, третьего и иных
более высоких ступеней». Нужно было исследовать наиболее удаленные объекты,
составлять графики их распределения по мере удаления. А это много-много наблюдений,
спектральных анализов, выделение самых далеких объектов, сотни, тысячи
измерений. И эта работа, и работа по коллективной программе отнимали у него
почти все время. Он уставал за день и сразу же погружался в сон, как только
добирался до подушки своей «гиперболической» кровати.
Они стояли возле решетки ─ Клариус и его коллега Сан. Оба
были в легких скафандрах, но могли переговариваться через встроенные
переговорные устройства. Они выполняли профилактику элементов телескопа. Прямо
перед ними простиралась корытообразная крыша станции, по которой можно было
ходит снаружи станции. А решетка отделяла крышу станции от ее днища, уходившего
также по гиперболе круто вниз. Они стояли как раз на вершине звезды, а месте сопряжения
двух поверхностей с различными направлениями силы тяжести.
─ Стоит перелезть через решетку, ─ вдруг сказал в
задумчивости Клариус, ─ сделать шаг и… в конце концов очутишься в черной
дыре, и никакими силами мира оттуда уже не выберешься.
─ Чудной ты, Клариус. Да с какой звезды вообще выберешься?
Сгоришь как мотылек в костре.
─ Да нет, тут что-то другое. С Солнца хоть молекулу того, что
было тобой, может солнечным ветром или протуберанцем забросить на Землю. Есть
хоть миллионный шанс, что хоть одна твоя молекула окажется погребенной на
Земле. А здесь никогда и ничто. Трудно объяснить это. Но есть что-то страшное в
слове «никогда», особенно если это «никогда» в течение миллионов лет и веков.
─ У тебя, наверное, что-то с нервами, Не кажется тебе?
─ Может быть… Пойдем отсюда. Что-то эта решетка так и притягивает
к себе. У тебя нет такого чувства?
─ Меня в детстве ужасно притягивали перила на мостах. Я даже
боялся к ним подходить. Но потом это прошло. Я думал, что такое бывает только в
детстве. Клариус, тебе стоило бы побеседовать с Таней. Она все-таки
психоаналитик, и вроде неплохой.
─ Да…где-то крошечная пылинка космической материи ─
Земля? Бог ты мой, как мы сюда попали?
─ Клариус, Клариус, ─ только и сказал Сан.
Не сговариваясь, они пошли по корытообразной крыше к люку, ведущему
внутрь станции.
Через визуализатор гравитационного телескопа мир казался
спрессованным. Галактики теснились друг к другу, накладываясь в проекции
необозримо раздвинувшегося горизонта. Расстояния исчезали. Казалось, что мир
только что вырвался из единого клубка и разбегался на глазах. Он казался здесь
кипящим и бурлящим, как на мгновенной фотографии взрыва, за которой наш взгляд
угадывает мгновения, стоящие перед этим стремительным всплеском и мгновения,
после которых этот взметнувшийся фонтан материи рухнет всей тяжестью на землю.
Дробильный механизм угадывался за этой мгновенной проекцией звезд, галактик,
туманностей и звездоподобных смещенных к краю красного спектра ярких точек на
самой окраине всего видимого и сущего. Механизм застал на мгновение. Но он в
действии. Здесь, там, далеко. Он угадывался по мощному сиянию далеких квазаров,
может еще ожидающих своего недолгого часа, чтоб взорваться в гигантском
процессе разлета, угадывался в конфигурации взрывающихся сейфертовских галактик,
во вспышках сверхновых в других галактиках, которых они за это время смогли
наблюсти около десятка. Вселенная казалась молодым организмом, клетки которого
продолжали еще бурный процесс начального деления. И никаких признаков обратного
процесса ─ процесса конденсации рассеянного вещества. Но это было пока
что впечатлением. Его надо было подтверждать графиками, долгой работой,
кропотливой и бесстрастной. Живой молодой мир корчился перед ним в
визуализаторе в конвульсиях еще незавершенных дней творения.
Клариус видел сон. Тропинка вдоль поля. Внизу синело озеро. Светило
солнце. Налившаяся спелыми колосьями пшеница. Два жаворонка в небе. Сон длился
долго. И все то же. Хлеба. Тропинка. Журавли. Ощущение жара и струящегося по
лицу пота. И ничего не совершалось. И чувство одиночества. Но не космического.
Одиночества земного. Где рядом, близко друзья и родные, любящие и любимые.
Стоит открыть дверь в комнате, в которой ты, запершись, готовишься к экзамену,
и в комнату влетят звуки ─ мать хлопочет на кухне, сестры возят кукол в
паровозике. А не ворвется отсвет багрового пламени черно-красной дыры, не
ворвется коварная сила ее гравитационных объятий. Переход от одних ощущений
покоя к другим ─ тревоги ─ произошел незаметно. От неприятного и
даже страшного чувства сонных переживаний он проснулся.
В комнате сидела Таня. Совсем рядом с его изголовьем.
─ Вы давно здесь, Таня?
─ Нет. Вы извините, что я вторглась без разрешения.
─ Что вы.
─ Вы знаете, психология сейчас придает большое значение
выражению лица человека во сне. На этом основаны некоторые диагностики психического
состояния. Так что вы простите.
─ Я рад вас видеть.
─ У вас был тревожный сон.
─ Это под конец. А сначала я видел пшеницу и жаворонков. Я был
один, но в атмосфере любви и покоя. А потом навалилась черная дыра.
─ Вам трудно здесь, мне кажется.
─ Наверное. Она действует на меня. Как будто я слышу от нее
какие-то зовы. Иногда мне чудится, что она сама стонет, как великан из сказки,
придавленный чудовищной тяжестью земли. Или атлант под тяжестью свода, которую
не на кого переложить хоть на мгновенье. Чушь, да?
─ Нет, Клариус, пожалуй, нет. Что-то похожее ощущали и те,
другие, вы знаете. Черная дыра почему-то действует на некоторых. А другие к ней
полностью имунны. В чем тут дело ─ неизвестно. Лучше всего было бы вам
уехать. Но звездолет смены будет еще не скоро. Я бы сказала вам: «не думайте об
этом». Но ведь это будет глупый совет.
─ Пожалуй.
Ее рука легла на его руку.
─ Приходите ко мне, когда будет трудно.
─ Спасибо, Танюша. Ничего, что я вас так называю.
─ Ничего.
─ Это болезнь?
─ Нет. Но мы и не знаем, что.
─ Я не чувствую, что я болен. Это бывает лишь временами. А
потом, особенно за работой, все забываешь. Почти все.
Он наблюдал звезду. Она пульсировала и переливалась линиями
дифракции, как будто корчился и вздрагивал в муках какого-то рождения или
предчувствия его гигантский сгусток материи. Что это? Что жаждет и чего хочет
эта бездушная материя? А может совсем не так, может… одушевленная? А вдруг как
раз в муках выявления «души» и затаенного где-то разума или потенциях его
корчится в муках и пульсациях этот многотриллионный сгусток вещества. Откуда
эти энергии, откуда эти силы? Физика стоит в растерянности. А Большой взрыв? А
может дело вовсе не в физике? Разум. Жизнь. Знание. Истина. Душа. Разве можно
все это свести к комбинациям молекул, к их механическому скоплению? И разве на
таких скоплениях, как их ни перебирай их сочетания, могло это развиться?
Вековые, тысячелетние вопросы. А ответа все нет. Может Жизнь, Разум
существовали и существуют извечно и всюду в каких-то своих потенциальных
формах? Может этот потенциально скрытый разум и жизнь, укрытые и непроявленные,
и рвут эти гигантские сгустки вещества в стремлении вырваться на волю, проявить
себя. На Земле это удалось. На маленьком осколке неостановимого процесса
выявления это произошло. Но процесс не остановим. Он идет всюду. И вся история
Вселенной не более чем попытка создать мыслящее существо, соединить жизнь и
материю, разум и тело? Может именно Человек и есть цель космогонии? Но и Червь,
и Амеба, и Сосна. «Жизнь ─ пленка плесени на микроскопическом камушке в
просторах Вселенной», ─ кажется, так выразился один философ. А может
она-то и взрывает все эти миры, именно в «преджизненных» муках «корчится» это
далекое звездоподобное тело на его визуализаторе? «Родовые» схватки корежат его
интерференционные линии, схватки уже ненужных мук. «Ибо должный придти ─
пришел»… Клариус оторвался от окуляра. «Это безумие», ─ промелькнула у
него в голове мысль. Звезда пульсировала. Ее надлежит зафиксировать на пленку.
Он здесь для этого.
Они часто встречались наедине. Клариус любил эти встречи. Он мог ей
рассказывать обо всем. И ему нравилось рассказывать. По своей натуре он был не
очень «контактабелен». Он был как воловья жила, которой нужен хороший
резонатор, чтобы она дала густую и красивую скрипичную ноту душевной
раскрытости и человеческого обаяния. А без такого резонатора это просто воловья
жила, а не скрипичная струна. И Таня была прекраснейшим резонатором его чувств
и тончайших душевных движений. И он рассказывал ей и о работе, и обо всем
остальном, она слушала с большим интересом и вниманием.
─ Ах, какой большой и интересный материал мы собрали, ─
как-то говорил Клариус Тане. ─ В астрономии и астрофизике это будет
переворотом. Гравитационный телескоп ─ это чудо, уникальнейший
инструмент, черные дыры как будто специально созданы природой, чтобы человек
мог проникнуть в самые отдаленные уголки вселенной своим взглядом.
─ Расскажи самое интересное.
─ Самое интересное? Пожалуй, теперь мы уже можем более
обоснованно судить о прошлом нашей вселенной. У нас уже практически нет
сомнений, что никогда раньше не было стадии диффузного состояния вещества, Как
сухарь дробится в ступке ─ удар, и он разлетается на несколько кусков,
удар ─ и еще один кусочек в свою очередь разлетелся, удар ─ и еще
полетели обломки. Так вот и происходил процесс развития нашей видимой вселенной
от самого первого «удара» ─ Большого взрыва. И эти «удары пестом» мы
прекрасно наблюдаем. Ведь чем раньше по времени, тем большие куски летели под
ударами космического «пестика». Квазары ─ это как раз куски вещества, еще
ожидающие своего «удара пестом», а квазаги ─ квазиподобные галактики
─ куски вещества, только что испытавшие это удар. Вот почему они так
далеко от нас. Они далеко от нас прежде всего по времени, они рисуют мир на
начальных стадиях раскалывания «космологического сухаря». Но и сейчас мы видим
эти могучие удары пестов совсем рядом, даже в нашей галактике. Сверхновые и
звездные ассоциации, пережившие такой удар сравнительно недавно. Сама Солнечная
система тоже, по всей видимости, результат «удара пестом» по одной из звезд
двойной звездной системы. Внутри солнечной системы мы видим кольцо астероидов,
также результат такого «удара». Процесс дробления начался с первого мгновения
Большого взрыва и идет до сих пор. Вот только что это за «пест» ─ до сих
пор не понятно. Ясно, что он находится внутри самих тел. Но какие же внутренние
неостановимые силы производят это дробление на самых разнообразных масштабных
уровнях ─ от протовселенной до планетарного уровня? Мы даже не знаем,
один ли это механизм либо просто совпадающие по результатам различные механизмы
на каждом масштабном уровне. Многого мы не знаем.
─ Значит ли это, что процесс дробления не остановим, и все
будет раздроблено до какого-то элементарного уровня?
─ Опять неизвестно. Мы видим, что этот процесс может
охватывать объекты самого различного масштаба. Но обязательно ли он охватит, в
конце концов, все тела и объекты ─ мы не знаем. Увы, чем больше мы
узнаем, тем больше загадок.
─ Я вспоминаю, что одно время спорили о том, будет ли
вселенная неограниченно расширяться, либо через какое-то время начнется сжатие.
─ Это нас самих интересует. Тут все дело в мощи первого «удара
пестом». При очень сильном ударе все разлетится невозвратимо. При слабом
─ от удара произойдет разлет, но потом гравитация остановит его и все
соберет назад. Наши наблюдения говорят, что, по-видимому, удар был как раз на
грани. Поэтому нам нужно с большой точностью знать среднюю плотность вещества
во вселенной и скорости разбегания галактик. А пока что эти точности совсем не
так хороши, чтобы сказать однозначно, что будет в дальнейшем.
─ Но главное, Танюша, ─ продолжал Клариус, ─ меня
сейчас мучает вопрос, что же это за «пест», что с такой чудовищной силой и регулярностью
бьет по этим неодушевленным сгусткам вещества от протовселенной до
протогалактик и до планетарного уровня. Какие чудовищные энергии. Может это
ядерные, нуклонные или какие иные? Мы не знаем. Может здесь нечто новое? Может
это бред, но не вырывается ли в этих процессах, как бы это сказать, психическая
энергия мира или может, как говорили раньше, «жизненная сила». Ведь не могли же
Жизнь и Разум зародиться так просто, сами по себе. Что-то должно же быть в мире
изначальное, что дало феномен Жизни и Разума, феномен Человека? Дерево
вырастает из зернышка совершенно безжизненного на первый взгляд. И это зернышко
может взломать асфальт и бетонную корку и прорасти. Так не взрывает ли все эта
та же самая жизненная сила, что в таком малом объеме мы наблюдаем на примере
прорастающего зерна? Не ищет ли жизнь своего воплощения в таких процессах?
Бред, наверное, да?
─ Не знаю, Клариус, ─ сказала Таня.
─ На этой черной дыре почему-то приходят бредовые мысли,
─ как будто извиняясь, вновь повторил Клариус.
─ Жизненная сила… Жизненная или психическая энергия… Как мало
мы знаем об этом. Ньютон, Аристотель, Циолковский. Разве это не гигантский
взрыв вот этой психической энергии? В конце концов, именно их и других
мыслителей психическая энергия явилась источником миротворения и миросозидания,
которое осуществляет Человек. Действительно, многого мы не знаем.
─ Танюша, ─ рука Клариуса легла на его руку, ─ ты
поддерживаешь меня. Но не так ли, как психиатр своего пациента?
─ Клариус, зачем ты так? ─ и она провела рукой по его
лицу и волосам. Он схватил ее руку и прижался к ней губами.
В кают-компании собрался научный семинар, на котором профессор Ройн
делал доклад о своей научной работе.
─ Мы все думаем, какие внутренние силы могли бы взрывать
звезды и квазары. И мне хотелось бы доложить ученому собранию свои соображения
по этому вопросу.
Мы хорошо знаем, что в гравитационном поле температура с высотой, удалением
от центра падает. К центру она растет, к периферии падает. Это видно на примере
хотя бы земной атмосферы, в которой температура падает с высотой. Видим на
примере звезд. Когда на поверхность звезды вырывается в виде протуберанцев
глубинная материя, она значительно горячее, чем на поверхности. Это так, но не
всегда. Тот, кто был в русской бане, заметил, что в бане наоборот, чем выше,
тем температура воздуха горячее, а у пола она бывает даже холодная. Казалось бы,
здесь есть противоречие. На самом деле нет. Когда мы говорим о падении
температуры с высотой, то имеем в виду однородную или сравнительно однородную
среду. Кислород имеет атомную массу 32, азот ─ 28. Атмосфера ─
это почти однородная среда. Но в бане, когда мы поддаем пар, то образуется существенно
неоднородная среда. Воздух имеет в среднем молекулярную массу тридцать, а
водяной пар Н2О ─ 18, т.е. он гораздо легче и потому поднимается
вверх. При этом легкая компоненты уносит с собой тепловую энергию, потому-то в
бане имеем инверсное распределение температур ─ чем выше, тем теплее.
Такую же картину мы имеем в ионосфере Земли. Под действием ультрафиолетового
излучения Солнца на внешней стороне земной атмосферы происходит ионизация
воздуха, в ионосфере много ионов водорода, которые легче кислорода и азота во
много раз. И этот ионизированный водород поднимается вверх, унося с собою
тепловую энергию. Вот почему в ионосфере распределение инверсное ─ чем
выше, тем горячее.
Итак, вот два главных постулата, из которых я исхожу. В однородной
среде в гравитационном поле температура падает с высотой. Но в сильно
неоднородной среде в гравитационном поле легкие фракции поднимаются вверх,
унося с собой тепловую энергию, и температура уже распределяется обратным образом
─ чем выше, тем больше и температура.
А теперь вернемся к звезде. Наружная оболочка ее состоит
преимущественно из водорода, температура которого растет вглубь звезды.
Одновременно растет и давление. Водород под этим воздействием сжимается,
образуя изотопы водорода ─ дейтерий и трития. А последние в результате
термоядерных реакций превращаются в гелий с выделением большой термоядерной
энергии. Слой, в котором происходят термоядерные реакции, является основной
топкой звезды. Но смесь водорода и гелия уже неоднородна, и гелий постепенно
погружается вниз, одновременно охлаждаясь и отдавая тепло более высоким слоям
звезды. При этом он переходит в глубинные слои звезды, где давление все
возрастает. Под действием этого давления ядра гелия сближаются и сливаются
вместе, образуя более тяжелые элементы, которые, в свою очередь, погружаются
вниз, охлаждаясь и попадая под еще более высокое внутреннее давление, что
приводит к новым слияниям ядер. Итак, при погружении в глубину звезды,
температура падает, давление растет, и образуются все более и более тяжелые элементы
таблицы Менделеева, вплоть, возможно, до урана и трансурановых элементов. Но
эти элементы, как известно, нестабильны и могут взорваться при достижении
критической массы. При тех чудовищных давлениях, которые царят внутри звезд,
критическая масса, видимо, очень велика. Но в некоторых случаях накопление
урановых и трансурановых элементов происходит в таком большом количестве, что
эта масса становится критической даже при внутризвездном давлении, и происходит
внутренний ядерный взрыв. Этот взрыв может потрясти внутренность звезды, отчего
она вспухает, и ее светимость может возрасти в сотни и более раз. Это,
по-видимому, и есть новые звезды. А может произойти взрыв такой силы, что звезда
лопается как переспевший арбуз, разметывая внешнюю оболочку и выворачивая
наизнанку свои «внутренности». Тогда мы можем видеть самые глубинные слои
звезды с температурой в миллионы градусов, и светимость звезды возрастает уже
не в сотни, а в миллиарды раз. Сама сброшенная оболочка образует вокруг звезды разлетающееся
облако, туманность. Это уже и будет сверхновая звезда. Взрыв порождает не
только мощное излучение в видимом, но и в рентгеновском и даже гамма диапазоне.
Выбросив большую часть энергии, звезда тухнет, и на ее месте мы увидим через
какое-то время расширяющуюся туманность и маленькую звездочку в центре ─
керн, ядро сверхновой звезды. Это, к примеру, мы видим на месте той сверхновой
звезды, которую наблюдали китайцы в 1054 году, в Крабовидной туманности..
Вот так, по моим представлениям, происходит нуклеогенез, образование
из водорода тяжелых элементов. Звезда имеет средний пояс, в котором температура
достигает наивысшей температуры и в котором происходит главное выделение
энергии в термоядерной реакции синтеза гелия из водорода, а ниже температура
падает, давление растет и происходит образование тяжелых элементов.
Но есть еще один интересный момент. В самом центре звезды гравитация
почти отсутствует, силы тяжести нет. А раз нет силы тяжести, то нет и
расслоения вещества по массам. В самом центре звезды могут оказаться смешанными
все элементы ─ и тяжелые, и легкие. Даже электроны ─ самые легкие
элементы, могут в центре спокойно соседствовать с тяжелыми ядрами. Под
действием давления электронные оболочки атомов, конечно, сминаются, и электроны
существуют в свободном состоянии, т.е. самый центр звезды может иметь
электронную проводимость. Электроны под этим давлением могут образовывать пары,
так называемые куперовские пары. А свободно движущиеся куперовские пары
электронов как раз и создают сверхпроводимость. Таким образом, самый центр
звезды может иметь сверхпроводящие токи, которые и создают магнитные поля
звезд. И если Солнечная система произошла из взрыва второй звезды в двойной
звездной системе, и Земля есть центр этой взорвавшейся звезды, то земное магнитное
поле может иметь остаточный характер магнитного поля взорвавшейся звезды, т.е.
иметь сверхпроводящий характер. А из оболочки этой звезды образовались Юпитер и
Сатурн.
Так впервые в окрестности черной дыры профессором Ройном были созданы
теория нуклеогенеза, теория новых и сверхновых звезд, теория магнитного поля
звезд и планет, которые затем получили всеобщее признание у астрофизиков, и
сейчас представляет собою весьма разработанные области знания.
Подходил срок смены астронавтов. Скоро должен был прилететь
звездолет с новым составом ученых и инженеров. Уже начинали понемногу упаковывать
и сводить воедино результатов наблюдений. Об этом чаще всего и шли разговоры в
кают-компании, об этом часто говорили между собой наедине Клариус и Таня. Они
уже строили планы своей дальнейшей жизни и деятельности, хотя еще и не решили, где
им лучше остаться ─ на Земле или на какой-нибудь планете, строили планы,
в которых уже присутствовал фактор их общности.
─ Мне немного стыдно, ─ говорил Клариус, ─ но я
ужасно рад, что смогу скоро оставить эту черную дыру далеко-далеко. Я часто
вижу сны о Земле.
─ Расскажи мне подробнее о своих снах. Мне, как психоаналитику,
это интересно. К тому же мне надо будет сделать отчет об аспектах психического
самочувствия вблизи черной дыры. А здесь есть какая-то загадка.
─ Обычно я вижу один и тот же сон. Я иду по тропинке среди
спелой пшеницы. И в небе жаворонки. И мне почему-то грустно. Невыносимо
грустно. И еще бывает кошмарный сон, хотя вроде бы ничего кошмарного нет.
Странный сон. Я вижу интерференционные линии спектра, смещенные в дальнюю
красную область спектра. Я знаю, чувствую во сне, что это линии спектра нашей
черной дыры. И они вибрируют, колеблются. Как будто сжимаются и разжимаются
губы человека за стеклом, голоса которого нельзя услышать, но мы чувствуем, что
эти губы кричат об опасности. Но что за опасность, что нужно делать, чтобы ее
избежать ─ мы не можем понять. И становится страшно. Я просыпаюсь от
этого страха и ужаса. Но потом прихожу в себя. Странный сон. Сон сумасшедшего
астронома. Не правда ли?
─ Здесь все-таки много странного. Может действительно черная
дыра является линзой не только для света. Но и для какой-то психической
энергии, может действительно существующей и распространяющейся в космосе. Я уже
много собрала данных по психическому состоянию человека вблизи черной дыры. Но
их надо будет серьезно осмыслить уже на Земле.
─ По-видимому, окрестность черной дыры не лучшее место для
существования и жизни человека.
─ Возможно, ты и прав. Но я ей благодарна. Знаешь, почему?
Только не смейся. Хорошо. Потому что я узнала тебя.
─ Я тебя тоже люблю.
В кают-компании был обычный вечер после рабочего дня. Кто смотрел по
головизору последнюю инсценировку «Войны миров» Уэллса, кто играл в шахматы, а
кто забавлялся бессмертной игрушкой ─ кубиком Рубика. Вдруг вбежал один
из членов экипажа.
─ Профессор, ─ взволнованным голосом воскликнул он прямо
из дверного проема, ─ черная звезда мигает.
Профессор оторвался от своего любимого кубика и посмотрел на
кричавшего долгим бессмысленным взглядом.
─ Как мигает, ─ спросил он, наконец, отрешенно.
─ Я смотрел в иллюминатор, и вдруг на короткое мгновение яркость
нашей звезды усилилась, а затем все стало как прежде. Это было буквально
полсекунды.
─ Этого не может быть.
─ Профессор, мне кажется, это было.
─ Если это так ─ то это чудо. Клариус, коллега, если
вас не затруднит, выведите электронный регистратор телескопа на этот экран, и
направьте телескоп на СиЭй.
Через некоторое время экран засветился. Пришел и Клариус. По экрану
ползла зеленая точка, чертившая ровную горизонтальную линию и, дойдя до конца
экрана, снова прыгала в начало своего пути. Все смотрели на экран. Движение
было ровным и однообразным.
─ Вот видите. Светимость звезды абсолютно постоянна. Уж не
приняли ли вы, дружище, лишний бокал коктейля?
Тот был смущен.
─ Но мне явственно показа…
И в этот момент в подтверждение этого недосказанного предложения по линии
прокатился всплеск.
Черная звезда проснулась. Это уже было видно невооруженным глазом.
Свет ее мерцал, а цвет менялся, как будто по нему бежали цвета побежалости. Об
этом шли постоянные разговоры. Астронавты постоянно спрашивали профессора Ройна,
что бы это могло значить.
─ По правде говоря, ─ оправдывался профессор, ─
мы, то есть я имею ввиду себя, моих коллег, а заодно и всю современную
астрономию и астрофизику, не знаем, что бы это могло значить, какие процессы
могли бы происходить на черной дыре.
─ Профессор, вы как-то говорили, что черная дыра ─ это
звездный «дедушка» или даже звездный «труп», ─ допытывался какой-то
дотошный астронавт. ─ А не может ли она, наоборот, оказаться звездным
«эмбрионом»?
─ После того, что случилось с нашей черной дырой, такое
предположение, пожалуй, не выглядит абсолютно недопустимым.
─ Пока что этот эмбриончик пошевеливается в своей утробе гравитации
сравнительно безобидно. А что если он вырвется из гравитационной «колыбельки»?
─ По-видимому, вы имеете в виду взрыв черной дыры. Нет, нет, я
не могу этого вообразить. С точки зрения всего нашего знания это немыслимо. Вы
только представьте, какие немыслимые, превышающие всякое воображение силы
гравитации удерживают ее, составляют, как вы изволили выразиться, «гравитационную
утробу». Нет, нет, я решительно отметаю такую возможность.
─ Но ведь и пульсации вы отметали.
─ Увы, ваш довод неотразим. Но все-таки я не могу допустить и
мысли о дальнейшем развитии этого процесса. Нет таких сил и энергий.
─ Между прочим, профессор, вы заметили, что багровое сияние
пространства ослабло. Даже стали просвечиваться отдельные звезды.
─ Кажется, это можно объяснить. Ведь мы с вами живем внутри
гигантского резонатора, образованного фотогрависферой и поверхностью черной
дыры. А известно, что резонатор тем лучше, чем более гладкие у него стенки. А
теперь звезда пульсирует, качество одной из стенок резонатора ─
поверхности черной дыры ─ ухудшилось, вот и происходит утечка энергии из
резонатора. Так что все это последствие активности черной дыры.
Звезды, действительно, стали просвечивать. И теперь Клариус и Таня
часто выходили на крышу станции. Они садились на раму телескопа, как на
скамеечку возле дачи в час вечернего деревенского покоя, и смотрели на звезды.
И будто не было у них скафандров, не говорили они через переговорное
устройство, и уже казалось им порой, что они вот так и сидят на деревенской
лавочке на милой и уютной Земле, уносясь мыслями и чувствами в охватывающий их
со всех сторон небосвод, полный звезд и тайн. Они нашли Солнце, оно было яркой
звездой, хоть и не самой первой величины. И вспоминали свою жизнь, короткую
жизнь, главной частью которой было детство. Они рассказывали все о себе. Как
будто спешили. Как будто предчувствовали, что может и не будет у них другого
времени.
─ В детстве я не любила звезды. Я ревновала их. Они слишком
часто отнимали у меня отца. Детство мое прошло в деревне под странным названием
Гороховое поле, хотя никакого гороха вокруг не было. Это было на берегу большой
реки Камы, которая впадает в великую русскую реку Волгу. Там сосновые боры.
Небольшие поля. А по границе леса и поля ─ земляника. Как я любила ее
собирать! А когда папа прилетал к нам, мне казалось, что от него пахнет чем-то
другим, неземным. Мне казалось, что от него пахнет звездами. И я сразу же вела
его собирать землянику. Почему-то чаще всего он приезжал в этот сезон. И
постепенно он пропитывался запахами земляники, травы, соснового леса, а запах
звезд уходил. И когда он уходил совсем, когда я успевала забывать о ревности к
звездам, он вновь улетал. Я ревновала его к звездам. Ночное небо было моим
врагом и мучителем.
─ Почти по Фрейду ─ детская ревность к отцу.
─ Да, только в отношении звезд.
─ Об этом Фрейд вряд ли мог предположить.
─ А уже позже, когда я стала подростком, мне самой захотелось
на звезды.
─ А мое детство прошло в краю бескрайних пшеничных полей на
юге Канады. По семейному преданию основатель нашей династии был выходцем из
России. Была когда-то такая религия ─ духоборы. Вот в поисках свободы
веры они и уехали из России в Канаду при содействии великого русского писателя
Льва Толстого. Фамилия этого далекого предка была Шумалов. А потом она как-то
сократилась до Шу. Поэтому мой любимый цвет всегда был желтым ─ цвет
спелых хлебов, сухой жар наливающейся пшеницы. Он мне все время снится.
─ А у меня Земля ─ это, прежде всего, запах. Запах
земляники.
─ Ты любила кого-нибудь?
─ Мать, отца, сестру, брата, козленка Кешку.
─ Нет, не то.
─ Любовь ─ такое многообразное слово. И интимную близость
между мужчиной и женщиной определяют этим словом. И стремление к этому
сближению, жажду обладания, мечту о соприкосновении рук, губ, слиянии тел
─ и это называют любовью. Но если говорить о любви как об особой
духовной близости между мужчиной и женщиной как главном мотиве ─ то с
тобой это у меня впервые. Я люблю всех вас, милых моих чернодырочников. Я
обязана вас любить, это моя профессия. Но тебя ─ по-другому.
─ Я тоже по-другому. Мы всегда будем вместе. Правда, ведь?
─ Я боюсь, Клариус. Эта черная дыра… Выпустит ли она нас?
─ Ну, вот, теперь стала бояться ты. Скоро прилетит звездолет.
Еще буквально несколько дней.
─ Мне страшно. А вокруг звезды и другие обители человеческие.
Но как до них далеко.
То, чего боялись, что казалось немыслимым по всем известным
астрономии и астрономам представлениям и законам, произошло. Звезда выбросила
из себя сгустки вещества. Спектрометр показал, что начался процесс расширения
звезды. Она лопнула, как переспевший арбуз, выворотив наизнанку свои
переспевшие многомиллионноградусные внутренности, из разверстых ран истекали
мощные потоки света и радиации, вырывались сгустки вещества, а звездная
оболочка летела во все стороны, как лохмотья взорвавшегося воздушного шарика.
Астронавты срочно собрались в кают-компании. Докладывал профессор
Ройн.
─ Черная дыра претерпела какой-то катаклизм неизвестной нам
природы. По всем признакам мы присутствуем при рождении новой, а может и
сверхновой звезды. Если верно последнее, то это будет первая вспышка сверхновой
в нашей галактике с 1054 года, когда такое явление наблюдали китайские
астрономы, это будет первым таким явлением в окрестности человечества за время
существования инструментальной астрономии…
─ Профессор, ─ перебил его кто-то из собравшихся,
─ может это очень утешительно, но лучше, если бы она вспыхнула подальше
от нас. Скажите о нашем положении.
─ Прошу прощения. Расширение на начальной стадии идет с
большой скоростью, до сотен метров в секунду. По нашим расчетам через двое
суток звездная оболочка достигнет орбиты нашей станции.
«Двое суток», пронеслось в голову всех астронавтов. Неужели это то,
что им отпущено еще в жизни…
─ Звездолет смены должен прибыть через трое суток, ─
продолжал профессор Ройн с выражением и интонациями, как будто он читал чисто
научный доклад на рутинном научном симпозиуме, а не сообщал данные «жизни и
смерти». ─ Таким образом, срок критический. Небольшая задержка, небольшая
неточность в расчетах, небольшое изменение режима процесса и… ─ тут он
замолчал, не в силах подобрать слово из лексикона научных симпозиумов для
данной ситуации. ─ Друзья, ─ тут его голос дрогнул, ─ не
будем терять мужества.
Он помолчал и осмотрел всех присутствующих. Молчали все.
─ Вопрос нашего спасения, нашей жизни лежит вне пределов наших
действий и возможностей. Но перед нами стоит задача спасения научных результатов
нашей работы. Эти результаты бесценны. У нас есть оперативная ракета,
рассчитанная на одного человека. Она сможет выйти за пределы действия взрыва
звезды и там дожидаться спасения звездолетом. На ней мы должны отправить
наиболее ценные материалы. И одного астронавта. Общий вес груза без астронавта
не должен превышать пятидесяти килограммов. Поэтому прошу отобрать все наиболее
ценные материалы для их спасения. А кто с ними полетит ─ это мы должны
решить сейчас. Я предлагаю послать с ними нашу дорогую Таню.
─ Нет, ─ резко вскочив с места, ответила Таня, ─ я
не принимаю этого решения. И прошу не терять дорогого времени на уговоры. Устав
космических хозяек не допускает им пользоваться какими-либо привилегиями в
космических поселениях кроме тех, что прямо связаны с их физиологической
конституцией. Право на жизнь ─ не та привилегия.
Все молчали. Профессор Ройн сказал, наконец.
─ Дорогая Татьяна Васильевна, мы все ценим ваш благородный
порыв, но…
─ Дорогой Акрам, ─ перебила его Таня, ─ не надо.
Мое решение неизменно. Вопрос о праве на жизнь…
─ Таня, зачем вы нас раньше времени хороните? Еще далеко не
все потеряно, ─ перебил ее кто-то.
─ Будем глядеть судьбе в глаза, ─ ответила она,
обернувшись в сторону того, кто подал реплику. ─ Шансы на спасение есть.
Но есть шансы и на гибель. И потому есть один и только один способ выбора права
на жизнь ─ случай. И судьба. Надо бросить жребий. Если жребий выпадет на
меня, я обязуюсь ему безусловно подчиниться, ─ уже тихо закончила Таня.
─ Что ж, ─ сказал профессор, ─ нам остается
принять это предложение. Как будем бросать жребий? С помощью бумажек?
─ Давайте по-студенчески, на пальцах.
─ Хорошо, бросаем на пальцах. Считаем с меня по часовой
стрелке. Раз. Два. Три!
Клариус выбросил три пальца.
─ Тридцать восемь, ─ подсчитал профессор. ─ Раз,
два, три…
Но все, в том числе и сам Клариус, уже подсчитали в уме.
─ Пятнадцать, шестнадцать…
Клариус почувствовал, как вдруг вокруг него стала образовываться
пустота, поле отчужденности.
─ Тридцать восемь! ─ палец профессора уткнулся в его направлении
и замер в напряжении. Как перст судьбы.
Клариус растерянно посмотрел по сторонам. Но он видел, его взгляда
избегают. Он уже другой, он ─ избранный. Он вдруг
физически ощутил, как рвутся его связи, как обрывают эти связи сами его прошломинутные
друзья, как словно в кокон погружается он в пустоту человеческих отношений,
словно включили какой-то гигантский насос, который отсасывал этот невидимый, но
без него нельзя жить, воздух и пространство человеческого общения, и он вдруг
оказался на какой-то высочайшей вершине, на которой невозможно выжить без
кислорода отношений, этой невидимой, неуловимой психической эманации…
─ Коллега Клариус, ─ обратился к нему профессор Ройн,
─ жребий выпал на вас.
─ Но п…почему?...
─ Жребий судьбы, коллега. Прошу вас подготовиться. Ракета
должна уйти от станции через двадцать четыре часа. Всех прошу написать письма
родным и близким с расчетом на худший вариант, ─ так уклончиво назвал он смерть,
─ и передать их Клариусу.
Оставалось тридцать часов до прибытия звездолета. Таня сидела в
своей каюте и писала письма маме, отцу, брату и сестре. Несколько писем лежали
уже в конвертах. Рука бежала по бумаге, выводя слова, возможно, последнего
прощания, а глаза невольно вскидывались к окну, когда вся комната освещалась
вспышками света. Отдельные горячие, но еще разряженные протуберанцы уже
долетали до орбиты станции, и, когда станция пронзала их в своем орбитальном
движении, в окне возникали всполохи, и пробегали по стенам световые полосы и
пятна.
Дверь отворилась. Вошел Клариус.
─ Клариус, милый, как я рада, ─ начала Таня, вскочив
навстречу ему, и осеклась, сама ощутив фальшь слов, тона. Его вид был мрачен,
печаль, гнет душевных переживаний зримо отпечатался на всей его фигуре, на
лице, обозначался в этих незнакомых ей глазах.
─ Клариус, ─ уже тихо произнесла Таня, ─ милый, я
всегда буду с тобой. А с нами все будет хорошо. Вот увидишь. Мы еще встретимся.
Мы пройдем еще по тропинке меж полей спелой пшеницы. Жаворонки еще споют нам
свою песенку.
─ Танюша, ─ сказал Клариус, ─ пожалуйста, помолчи
несколько минут.
Несколько минут прошло в молчании. По лицу Клариуса проходили волны
каких-то трудных мыслей. Наконец, как будто слились эти ручьи мыслей в монолит
окончательно принятого решения, высветив все его лицо и глаза каким-то мощным
сиянием, как будто вспыхнула в глубине его души сверхновая мысли и воли…
─ Танюша, ─ совсем другим, каким-то чистым и светлым
голосом сказал Клариус, ─ найдется у тебя и для меня листок бумаги. Мне
надо написать письмо своим родителям.
─ Но ведь…
─ Нет, Танюша. Нет. Это невозможно. Есть вещи, которые дороже
жизни. Как и твоей, о чем ты сама сказала, отказавшись от собственного шанса.
─ Но это было другое.
─ Правильно. У меня тоже другое. Другое, которое дороже меня.
Это результаты нашей деятельности, результаты деятельности всего человечества,
воплощенные в «Обчеды».
─ Но ведь эти результаты полетят с тобою.
─ То, что может полететь со иной ─ это крохи. Главное
не может быть взято со мной.
─ Что же это?
─ Это атлас звездного неба «Обчеды». Мы произвели полную и
систематическую съемку небосвода нашей обсерватории через гравитационный
телескоп для составления полного атласа звездного неба «Обчеды». Но он
находится в кассетах. Вес полного комплекта около ста килограммов.
─ Клариус…
─ Постой, Таня. Может мы погибнем. Помнишь, я тебе говорил о
таинственном песте, раскалывающем протозвезды, протогалактики и прочее. Удар
этого песта обрушился и на нашу черную дыру, на наши головы и может жизни. Но
этот атлас будет жить столетия, будет жить наша обсерватория, наша «Обчеды». По
нему будут делаться еще тысячи открытий, значимость которых мы сейчас даже не
можем предугадать. Ведь после гибели «Обчеды» такую обсерваторию вновь создать
будет очень трудно. Ближайшие черные дыры очень далеко в галактике. Но, прежде
всего, психологически. Память о трагедии «Обчеды» будет лежать тяжелейшим
грузом на таких попытках. Лишь полный атлас даст нам, участникам «Обчеды»,
вечную жизнь. Он даст оправдание нашей смерти. Моя жизнь делает вашу смерть
бессмысленной. Моя смерть с вами, если это, конечно, случится, делает нашу
общую жизнь вечной, а трагедию ─ полной смысла. Такова альтернатива. А
сейчас мне надо еще забежать к Ройну.
Профессор также писал письма. К детям, к друзьям и коллегам. Клариус
быстро объяснил суть принятого им решения. Профессор слушал молча, а затем
сказал:
─ Клариус, мальчик, надеюсь, вы не ждете от меня, чтобы я
наговорил вам каких-то патетических слов. Ваше решение логично и целесообразно.
Я согласен с ним.
─ Нет, я не ожидаю никаких слов. Но мне хотелось бы еще обсудить
с вами один научный вопрос.
─ Слушаю, коллега.
─ Этот вопрос касается происхождения спиральных галактик. В
этом вопросе есть несколько гипотез, что означает, что нет хорошей.
─ Пожалуй, что так.
─ У меня появилась одна мыслишка. Ее навеяла форма нашей
станции, ее звездообразная конфигурация. Она очень ассоциируется со спиралями
галактики. Так же выступы, правда, завернувшиеся в спирали. А что если и
спиральность галактик связана с образованием их в сильном внешнем
гравитационном поле. С точки зрения механизма длительного дробления это могло
бы выглядеть так. Из некоторого сгустка вещества выбрасывается в результате
взрыва протогалактика, которая, в свою очередь, испытывает взрыв, образуя
галактическую структуру. Если этот взрыв произошел на достаточном удалении от
взрывного центра, то мы получаем эллиптическую или сферическую галактику. Если
же взрыв произошел близко от материнских масс, то, ввиду резкой неоднородности
внешнего гравитационного поля, мы можем получить схему взрыва, на первых
моментах напоминающую конфигурацию нашей обсерватории, звездообразную,
дальнейшее ее вращение превращает ее выступы в спирали. Таким образом, все
зависит от того, насколько быстро друг за другом последовали два взрыва ─
взрыв, создавший структуру скопления галактик, и взрыв, создавший саму
галактику. Мне кажется, что эта гипотеза допускает проверку наблюдательными
данными по распределению галактик внутри скопления. Как ваше мнение, профессор?
Ройн молчал. В задумчивости погрыз ноготь.
─ Знаете, тут что-то есть. Только проблема проверки ее
наблюдательными данными мне не совсем ясна.
─ Но если взять распределение галактик по расстояниям от
центра скопления…
Профессор вдруг встал и положил ему руку на плечо.
─ Клариус, извините, но у нас на обсуждение этого вопроса совсем
не остается времени. Вы понимаете? Идите и срочно набрасывайте на бумагу все
эти ваши соображения для отправки на Землю. Придется их обсуждать там. И… может
без нас.
─ Правда, извините.
Клариус вскочил. Профессор долго смотрел вслед. Что он думал? О силе
человеческого духа? О мощи космических сил? О своих детях?
Оставалось десять часов до момента предполагаемого прилета
звездолета. Все, что можно было сделать ─ было сделано. Оставалось
ждать. И надеяться. На что? На милость черной дыры? На скорость звездолета? На
судьбу? На что-то вне нас и выше нас?.. Оставалось ждать.
Станция двигалась в сплошных потоках звездного вещества. Система
кондиционирования воздуха уже не справлялась с тепловыми потоками,
обрушивающимися на станцию. В каюте было жарко. Клариус и Таня, освободившись
от одежды, обнаженные лежали на выпуклой поверхности пола, где было чуть
прохладней. Они молчали. Говорили об их любви только их руки, объятья, касания,
трепетные и обжигающие ласки и поцелуи. Как будто в эти, возможно, последние мгновенья
они хотели прорваться через пространственные границы, отделяющие их я, слиться
в единое и нерасторжимое духовное нечто, погружающееся в физическое ничто.
Ибнис Хара работал. Планировались будущие дела и задачи для
«Обчеды». На нее просились физики.
Звонок.
─ Сэр, получена ─ голос в трубке дрожал и срывался,
─ тахиограмма с «Инициатора».
─ Читайте.
─ Подождите, я выпью воды. У меня отнимается голос. Читаю.
«СиЭй-38 взорвалась. На расстоянии полумиллиона километров были встречены
мощными потоками звездного вещества. «Обчеды» погибла. Выловили автоматический
зонд с обсерватории с материалами исследований, в том числе с атласом звездного
неба «Обчеды». Звездолет получил повреждения, которые устраняются. Передаем
посмертные письма астронавтов родным и близким...»
А еще через несколько часов голос дикторов по всем радио-, теле- и тахиосетям
человеческой цивилизации разносил весть о произошедшей в космосе трагедии.
«…мужественные астронавты погибли как герои. Их подвиг навсегда
войдет в историю освоения Человечеством звездного пространства. Завтра
состоится символическое погребение астронавтов в Стене Героев Космоса. Этот
день объявляется днем траура во всех человеческих поселениях…».
Взявшись за руки, по тропинке среди полей спелой пшеницы шли двое.
Прошло двенадцать лет. Наступил день, когда телескопы всей Земли и
внеземных человеческих поселений от самых крупных до любительских самоделок
были направлены в одну точку в созвездии «Малой медведицы». И даже в самый
сильный телескоп на этом месте зияла пустота. Но все ждали. И вот в фокусе
«Максимуса Эйдж Прю» появилась еле видная точка. И сразу по всему эфиру
понеслось «Началось». Все телескопы включились на непрерывное наблюдение,
зашевелились и нацелились радио, внеземные инфракрасные, рентгеновские и
гамма-телескопы, десятки и сотни тысяч любителей еще тесней прижались к
окулярам своих самоделок, чтобы не пропустить, увидеть как можно раньше. И через
несколько часов разгорающаяся точка стала уже видна в телескопы любителей. А на
следующий день об этом событии известили своих читателей, радиослушателей и
телезрителей все источники массовой информации, и толпы людей хлынули в
планетарии, обсерватории, к любителям астрономии. А через двое суток звезда
стала видна невооруженным взглядом и продолжала набирать яркость и силу. И вот
уже на небосводе дня сияет незатмеваемая даже при свете солнца звезда. Ночью ее
свет затмевает свет луны. Два месяца это ужасное светило ─ сверхновая
смерти ─ горело на небе Земли, небе нашей Галактики, первая галактическая
сверхновая с 1054 года, когда ее смогли наблюдать древнекитайские астрономы,
первая сверхновая за всю историю инструментальной астрономии в Галактике. А
затем светило стало постепенно гаснуть и, наконец, исчезло со звездного неба,
возможно, уже навсегда. Лишь в телескоп сейчас можно разглядеть на этом месте
небольшую туманность со слабенькой звездой двенадцатой величины в центре. Это
─ туманность Смерти со звездой Обчеды-0 ─ нулевая звезда по
каталогу «Обчеды», бывшая черная дыра СиЭй-38.
Иногда, оторвавшись от работы над атласом «Обчеды», я выхожу в
темную ночь в сад, где у меня стоит небольшой самодельный телескоп, и гляжу на
туманность смерти, смотрю на звездочку Обчеды-0. И я думаю об этих людях. Думаю
о Клариусе и Тане. Пытаюсь постичь души людей и звезд.
ПОСЛЕСЛОВИЕ ОТ АВТОРА. До нас дошло мало сведений о жизни и
последних днях героев «Обчеды». В мемориальном сборнике «Памяти героев «Обчеды»
приведены посмертные письма астронавтов. В письме Клариуса упоминается имя
Тани, по которым можно было предположить, что их взаимоотношения были не просто
взаимоотношениями коллег, а имели для него большее значение. В этом же письме
она характеризуется как «мужественная». В письме профессора Ройна есть
упоминание об отказе Клариуса от шанса на спасение ради сохранения ценных
результатов исследований. В вышеупомянутом сборнике приведены научные
результаты, полученные Клариусом с их научной оценкой. И можно согласиться с мнением
издателей сборника, что в лице Клариуса Шу наука потеряла подающего очень
большие надежды молодого ученого. Но и то, что им было сделано за его короткую
жизнь в науке, навсегда вошло в сокровищницу человеческого знания. А профессору
Ройну в исключение всех правил была посмертно присуждена Нобелевская премия. Вот
на основе этих скудных сведений я и попытался воссоздать историю «Обчеды» и ее
героев. Я полюбил их. Но, может быть, все было и не так. Совсем не так.
Небит-Даг, 7.12.82