Глава двадцать первая, последняя и заключительная

Пролетели два месяца нашего пребывания на Нептуне. И потом была обратная дорога на Землю. Летели мы, правда, уже на другом космолайнере, который назывался «Станислав Лем», названного в честь очень хорошего фантаста двадцатого века, который так хорошо писал о покорении вселенной и о людях будущего и их проблемах. И много было у меня еще встреч с разными людьми, много интересного я узнал и даже, как сказала мама, «вырос в своем уме на целую голову» за время путешествия. Но об этом рассказывать, значит повторяться, а это может показаться скучным, а скучные книжки – это самые плохие книжки, я так думаю, а я хочу, чтоб всем мальчишкам и девчонкам, которые ее примутся читать, было не скучно до самого конца. И вот я уже обнимаюсь со своими друзьями – Попой-попугаем, Брысей-кошкой и с ее котятами Пумкой, Пикой и Пулей, которых она принесла, пока меня не было на Земле, и с Гладиатором-боровом, и с Корсаром-псом, и с Иошкой-осликом, и со всеми-всеми.

И потом я рассказал Герою Станиславовичу, что хочу написать книжку о своем путешествии с рисунками из путевого альбома, чтобы все мальчишки и девчонки могли бы вместе с нами повторить это путешествие, хотя бы мысленно и в воображении. Ведь это так жалко, когда что-то происходит, и о чем-то думаешь и открываешь, пусть не страны и звезды, но людей и их такие разные, такие всякие-всякие мысли и чувства, а иногда и вся душа человека перед тобой вдруг предстанет нежная, трепещущая и вся содрогающаяся от страха грубого прикосновения, а потом все это исчезает, пропадает, растворяется, и так хочется стать волшебником, чтобы все это как по счету раз-два-три – и оно зафиксировалось навсегда и для всех, и меня, и папы, и для тех, кто там был, и кто никогда не был, кого еще, а может уже, нет. Ведь писатель и есть волшебник, который слово и чувство, лишь на мгновение может сотрясшее воздух, превращает во что-то стальное и вечное. И мне тоже хочется быть им, потому что мне ужасно больно, когда что-то погибает и исчезает бесследно и навсегда. Сашка говорит, что так и должно быть, что нет ничего вечного, и если б все было вечно, то на свете сейчас негде было бы повернуться. И он большой и ходит в колледж, и, наверное, прав, но может и я в чем-то, хоть чуть-чуть, прав, или может у меня сердце такое, что смерти не терпит, я не знаю. Но так хочется, чтоб навсегда-навсегда остались живыми и моя мама, и папа, и Ивонна, и вредный Сашка, и Попа, и Брыся, и Иошка, и милый-милый банкир, у которого нет никакого денежного мешка, и дядя Куаа, который сделал такой большой прыжок, и испытатель кораблей Окату, который может лежит сейчас растворенный и лишь один мозг его хранит его Я, и все-все другие. Мне хочется сразиться со временем, которое, говорят, непобедимо. Ой, но я опять-опять в куда-то не туда в задумчивости забрел.

Я хотел сказать, что когда я сказал о своем намерении Герою Станиславовичу, он ужасно одобрил эту идею и обещал всякую помощь, какую я попрошу. Но я только попросил его исправить у меня ошибки.

И вот я написал. Правда, здесь, кроме меня, одну главу написал мой брат Саша, и я хотел, чтобы это была наша общая книжка. Но он сказал, чтоб я его не впутывал. Здесь все, говорит, твое, твои мысли и чувства, а он на себя за них брать ответственность не хочет, а если я хочу, то я могу сделать ему «акноледжмент», т.е. выразить благодарность за содействие. Он даже читать не захотел, потому что, говорит, ну что путного может написать такой клоп как я? Так вот, я делаю Саше «акноледжмент», несмотря на его вредность, а также Герою Станиславовичу, который проверил ошибки в этой книжке и кое-что исправил, но сказал при этом, что если судить по учебнику, то в пунктуации, то есть в точках-запятых, у меня много ошибок. Но ведь пунктуация есть всего лишь способ выразить интонацию внутри авторского потока мысли и чувства, и ясно, что интонация Льва Толстого с длинной бородой и интонация мальчишки – совсем не одно и то же, и потому он не стал править мою пунктуацию-интонацию, как профессора того требуют, а оставил так, как звучит она в голове мальчишки-приготовишки. А так все, говорит, очень-очень – он именно так и сказал «очень-очень» – интересно, но все-таки, он сказал, было бы интересно в конце дать квинтэссенцию того, что я вынес и понял из путешествия по Планетам и людям. И я понял, что тут он совершенно прав, и стал думать, и вот когда думал долго-долго, потому что ведь как это трудно все сконцентрировать и сгустить до одной или двух каких-нибудь фраз, то на дне кастрюли, когда она почти уже выкипела, остался густой-густой осадок и вот он.

Как все-таки безумно прекрасна наша Земля, и какие счастливые мы, люди Солнечной системы, что она у нас есть. И потом: Человек – это второе чудо природы, а особенно ум и руки его, но и все остальное в нем тоже необычно, и пусть эти два чуда существуют вечно, объединенные словом «любовь», и под этим я, наконец, подписываюсь и число ставлю.

5 марта 2281 года

Пра-пра-…правнук крестьянина с Базарных Матак и нидерландских королей, сын своего отца Рыцаря Солнца и матери домохозяйки

Фома Гряземоев ДАЛЬШЕ>>